Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

И в той и в другой семье по семь детей. И Шварцы, и Шелковы дали своим детям образование. Шварцы к тому же приглашали в дом учителей музыки.

Во время Жениного детства Лев Борисович часто играл на скрипке. Но маленькому Жене интереснее всего была не отцовская музыка, а чёрный деревянный футляр, который он осторожно открывал в отсутствие отца. С восторгом тихонько трогал струны и вдыхал запах канифоли…

Почти все Шварцы и Шелковы с увлечением участвовали в любительских спектаклях. Отец – всё больше в трагических ролях. Мама – в характерных. Но потом она долго пребывала в удрученном настроении, не веря похвалам и своему успеху.

Кстати, истерики екатеринодарской бабушки – может, они тоже в какой-то степени из области театра, своеобразной домашней игры, помогающей разрешить семейные ссоры?

Маленький Женя часто играл в бабушкины истерики – вертелся вокруг себя, приговаривая: “Ни, ни, ни…” Другая любимая игра появилась после того, как по настоянию русской бабушки – маминой мамы – повели его в церковь, к причастию. Там священники в светлых ризах пели, взмахивая кадилами. И он дома величественно поворачивался в разные стороны, взмахивал воображаемым кадилом и тоже что-то пел…

В екатеринодарском доме двухлетний Женя впервые увидел двоюродного брата Тоню – своего ровесника. В его воспоминании об этом знакомстве вместились стулья (очень высокие!), на которые посадили малышей, Тонина шапочка с помпоном, шоколадные плитки в руках у каждого, да ещё “с фокусом” – нужно суметь дернуть за язычок, и собачка, украшающая обёртку, откроет глаза…

В детстве братья Евгений и Антон Шварцы будут общаться нечасто, потом судьба сблизит их. Но об этом дальше. А пока ещё об одной детской встрече.

Однажды в дедушкином саду подросшие мальчики беседовали о Боге. Женя, в те времена истово верующий, да ещё и обладавший незаурядным воображением, рисовал перед братом страшные картины ада.

“Тоня спросил робко: ‘А если еврей хороший человек, то он может попасть в рай?’ Я твёрдо ответил: ‘Конечно может!’ Я не мог допустить, что хорошего человека за что бы то ни было можно наказывать вечными муками. И тут нас позвали чай пить. Тоня, после моего ответа сосредоточенно молчавший, сказал, когда мы перелезали через забор: ‘Этим ты меня значительно успокоил’”.

…Подмосковный город Дмитров, куда после окончания университета получил назначение отец, Евгению Львовичу Шварцу почти не запомнился – прожили они там совсем недолго. Как-то мама разбудила его, двухлетнего, и сказала: “Не пугайся, мы поедем кататься”.

Поехали вслед за арестованным отцом, сначала в Казань, потом в Москву.

В Госархиве Краснодарского края хранятся документы Кубанского областного жандармского управления, где сообщается, что Л. Б. Шварц, состоя студентом университета, как выяснилось, занимался “преступной пропагандой среди рабочих Алафузовских фабрик в городе Казани. Посему и был “привлечён при Казанском губернском жандармском управлении к дознанию в качестве обвиняемого в преступлении, предусмотренном 251,252 и 318 ст.”. Несколько месяцев тюремного заключения, а затем, согласно высочайшему повелению 5 июля 1900 года, подчинение Л. Б. Шварца “гласному надзору полиции в избран-ном им месте жительства, но вне столиц, столичных губерний, университетских городов и тех местностей фабричного района, в коих пребывание его будет признано Министерством внутренних дел нежелательным, – на три года”.

Стала колесить семья по Южной России и Украине – Ахтырь на Азовском море, Белёв, Мариуполь… Вокзальные буфеты, поезда, мелькание чужой жизни…

Годы спустя в вагонах дачной электрички (Ленинград – Комарово) Евгений Шварц будет фиксировать в своём дневнике сюжеты оборванных романов, грустных, смешных, странных, страшных…

Изгнание из рая

Ещё какое-то время оставалось Жене жить в раю.

В 1950-м Евгений Шварц сам себе попытается объяснить, что же такое рай: “… в раю ты, глядя на воду, станешь водою, не исчезая, и, глядя на летящего лебедя, ты станешь лебедем, коли того захочешь. …Когда летящая птица увидит, что и ты стал ею, она не дрогнет… не прекратит полёт, а только порадуется. И ты будешь лететь навстречу себе с земли. Неудача и удача будут равны в раю. Там всё поправимо, всё можно начать сначала”.

Оглядываясь на собственное раннее детство, он понимал то, что тогда ощущал бессознательно, – с мамой они неразделимы, он и мама вместе – это и есть рай.

Возможно, из-за смерти первого ребёнка она боялась оставить Женюрочку (он любил, когда мама его так называла) хоть на минуту. Может быть, поэтому он и не запомнил своих нянек.

Первое, что он видел, открывая утром глаза, было мамино лицо. И как он был счастлив, когда она сидела с ним, пока он засыпал.

Друзей тогда он ещё иметь не умел, к часто меняющимся домам не привязывался. Домом его был тот, где была его мать. Всё и всех заменяла ему мать – были они дружны необыкновенно.

Они жили одной жизнью, она думала и чувствовала вместе с ним, угадывала его мысли. Он ничего не хотел скрывать от неё, не все чувства свои умел высказать, но она всегда приходила к нему на помощь.

Он во всём ей верил. Восхищался теми, кого она хвалила. Готов был, не задумываясь, осуждать тех, кого она не одобряла.

Однажды, гуляя, они увидели четырёхлетнюю Милочку Крачковскую, собирающую цветы. Любуясь сверкающим нимбом её волос, её строгими огромными серо-голубыми глазами, мама, задумчиво качая головой, произнесла: “Подумать только, что за красавица”. Не от этой ли её фразы придёт к подростку Евгению Шварцу его первая любовь?

Как-то в городе они увидели цирковое шествие: кони, верблюды, клоуны… Во главе – две амазонки в цилиндрах. Женя готов был задохнуться от восторга, но, бросив взгляд на маму, увидел, что она смотрит на всё это с осуждением: “Наездницы, накрашенные, грубо намалеванные…” Он потом целый день повторял эти её слова знакомым.

Открыв газету, мама сказала с горечью: “Дрейфус опять осуждён”. У пятилетнего Жени сжалось сердце, и он воскликнул почти с ужасом: “Да что ты говоришь?!” Отец рассердился на него за притворство. Но мальчик не притворялся, он просто был неразделим с мамой: она сказала с горечью – у него и сжалось сердце.

Мама распечатала письмо из Рязани и расплакалась: “Дедушка умер!” Женя, уткнувшись в её колени, тоже горько заплакал. Она заглянула ему в лицо и спросила: “Ты разве помнишь дедушку?” Он помнил, но плакал потому, что плакала она.

А в его раннем детстве мама бывала весела. И на шестом десятке, чтобы утешиться, он будет записывать в дневник свои мечты о том свете, где она дожидается его, а потом, молодая и веселая, встречает в раю,