Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Мейер подошёл на негнущихся ногах.

— Глядите, — попросил я. — Вот кость, я её вернул на место, она приживётся. Вот отсюда я вынул две горсти свернувшейся крови. Вот тут сидел разорванный сосуд, он перевязан. А теперь глядите на дыхание. Оно было восемь в минуту и падало. Нынче девять.

— Он жив? — хрипло спросил Кологривов от двери.

— Жив.

— И… будет?

— Не знаю, Ефрем Данилыч. — Я завязал последний шов. — Это узнаем к утру.

* * *

Ночь я просидел при нём.

Робек уехал, сказав только, что ждёт меня завтра и что говорить будем тогда. Мейер остался до полуночи и всё писал что-то в книжечку, поглядывая на больного. Кологривов уехал раньше всех, не сказав ни слова.

Терентий не ушёл вовсе. Он вынес закупоренную склянку в сени, заново затопил печь, сел у неё и просидел так всю ночь.

Проверял я каждые полчаса и записывал.

Зрачки, дыхание, пульс и сила в левой руке.

Через час после того, как я закончил, правый зрачок сузился.

Не до конца, но он перестал быть чёрным провалом и отозвался на свечу, сперва лениво, потом живее. Я стоял над ним с этой свечой и наблюдал.

К полуночи пульс поднялся до шестидесяти.

А к двум часам дыхание участилось до двенадцати вдохов в минуту, стало ровным, и задержки исчезли.

В четвёртом часу он застонал.

Это был первый звук, который он издал за сутки, и звук этот был самым прекрасным, какой я слышал в обеих своих жизнях.

— Порфирий Данилыч. Слышишь меня? — Стон. Веки дрогнули. — Руку сожми. Левую.

Пальцы шевельнулись и слабо сжали мои.

Я сел прямо на пол возле лавки и с минуту ничего не делал.

Терентий подошёл, оглядел нас обоих и молча поставил свечу на пол рядом со мной.

Очнулся Шамшев в восьмом часу утра.

Он открыл глаза, уставился в потолок, потом на меня, потом попытался поднять руку к голове и не смог, потому что я держал.

— Не трогай. Там повязка.

Он пошевелил губами. Голос вышел не сразу.

— Михайло… Алексеич?

— Я.

— А чего это… — Он поморщился. — Голова… тяжёлая. Будто в неё ведро налили.

— Налили и вылили. Лежи и не вертись.

Шамшев помолчал, соображая. Соображал он медленно, и это было нормально, и я следил за тем, как он это делает, внимательнее, чем за пульсом.

— Я парусину вёз, — сказал он наконец. — Редкая она вышла. Надо отвезть назад.

— Отвезём.

— А я чего лежу-то?

— Ты с воза упал и головой ударился. Помнишь?

Он подумал.

— Не помню.

Вот это было именно то, чего я ждал, и я выдохнул окончательно. Память на сам удар не возвращается почти никогда, зато всё, что было до и после, остаётся. Мозг у него работал.

— Порфирий Данилыч. Сколько будет семью восемь?

— Чего?

— Считай, говорю.

— Пятьдесят шесть, — сказал Шамшев обиженно. — Вы меня, барин, за дурака не держите. Я всю жизнь с железом, я считаю лучше вашего.

— Считаешь, — согласился я. — А теперь пальцы мои сожми обеими руками. Обеими, разом.

Он сжал.

Слева вышло заметно слабее, зато сила была, и она не убывала.

— Через неделю выровняется, — сказал я. — Может, через две. А теперь спи.

— Господин Салтыков…

— Что?

— А чего у меня на голове-то?

Я смотрел на этого мастера, который сутки назад умирал и который первым делом вспомнил про редкую парусину.

— Дыра, Порфирий Данилыч, — сказал я. — Я тебе в черепе дыру просверлил твоим же трепаном. И кость обратно вставил.

Шамшев некоторое время молчал.

— Тем, что я по вашему чертежу делал?

— Им самым.

— Ну и как он? — спросил мастер. — Держал? Не гулял?

Я засмеялся и смеялся, наверное, дольше, чем следовало, и Терентий у печи глядел на меня с беспокойством.

* * *

А слух пошёл по городу в тот же день, и пошёл он, как я и ожидал, в двух видах разом.

Первый был такой. Лекарь Салтыков поднял мёртвого. Мастер лежал бездыханный, отходную читали, а я пришёл, повозился час, и мастер заговорил.

Второй был такой. Лекарь Салтыков сверлит живым людям головы.

И разносили второй куда охотнее.

Я это понял к вечеру, когда приехал в Мариинскую и увидел, как на меня глядят в коридоре.

Кологривов поймал меня у своей палаты и втащил в неё за рукав, и я приготовился к худшему.

— Садитесь, — велел он.

Я сел.

Ефрем Данилыч прошёлся по палате, заложив руки за спину, остановился и уставился на меня в упор.

— Я вчера уехал, не сказав вам ни слова. Знаете, отчего?

— Догадываюсь.

— Ни черта вы не догадываетесь. — Он сел напротив. — Я уехал, потому что мне сделалось дурно. Мне семьдесят второй год, сударь, я сорок пять лет в лекарях, я видел, как людям ноги пилят без всякого сна, и меня от этого не мутило ни разу. А вчера я поглядел на голову с дырой, на вас с этим вашим сверлом, и у меня, как у барышни, поплыло перед глазами. — Он помолчал. — А нынче утром мне донесли, что он говорит. И вот тут я, сударь, сел и заплакал. Сам от себя не ожидал.

— Понимаю ваши чувства, — кивнул я. — Сам через такое проходил. Такова наша лекарская участь. Помогать другим. И вкладываем мы в это и наши эмоции, и нашу жизнь, что самое главное.

— Теперь объясните мне, — сказал Кологривов другим голосом. — Толком. Откуда вы знали, что она там?

И я объяснил.

Разложил ему по признакам, как раскладывал себе. Удар, после которого человек встал и ходил, и это самое обманчивое, что бывает в голове. Зрачок, который расширился с той стороны, где беда, потому что распухший мозг придавливает нерв. Рука, ослабевшая с другой стороны, потому что мозг управляет телом накрест. Пульс, который замедлился, и дыхание, которое стало редким и глубоким, потому что давление внутри черепа гонит вниз то, что заведует сердцем и дыханием.

— Накрест, — повторил Кологривов. — Правая сторона головы, левая рука.

— Накрест.

— Господи. —