Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Он потёр лицо. — Сударь, я тридцать раз видал, как человек ударится головой, а после у него отнимается рука. И тридцать раз полагал, что это разные беды, одна в голове, другая в руке.

— Это одна беда, Ефрем Данилыч.

— Одна беда, — сказал старик. — Одна беда, а я тридцать раз лечил руку.

Мейер взялся за дело иначе.

Он явился ко мне с книжечкой и потребовал повторить всё с начала, медленно, чтобы записать. Записывал он два часа, переспрашивал, уточнял, чертил в книжечке кружки и стрелки и под конец поднял на меня очки.

— Голубчик. А если бы он ударился левым виском?

— Тогда был бы расширен левый зрачок и ослабела бы правая рука.

— А если бы удар пришёлся в затылок?

— А вот тут, Карл Фёдорович, всё хуже, и там я бы уже не знал, куда сверлить.

Мейер записал и это честно, с моими же словами про «не знал бы».

А Робек принял меня в кабинете, и разговор наш вышел коротким и неприятным.

Он не кричал, он никогда не кричит.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил Робек.

— Я спас человека, Михаил Михайлович.

— Вы спасли человека, — согласился Робек. — А теперь послушайте, как это выглядит с той стороны стола. Лекарь Мариинской больницы, не спрося никого, в частной мастерской вскрыл череп живому человеку, у которого череп был цел. Под листом пять подписей, из них трое неграмотных. Что вы на это ответите?

— Лист. — Я положил перед ним бумагу. — Признаки, заключение, подписи. Писан до работы, а не после.

Робек прочёл, потом перечёл. И вот тут в лице у него что-то дрогнуло.

— До работы, — проговорил он. — Вы писали это, когда он умирал.

— Я писал это, покуда воду грели.

Он положил лист и долго на него глядел.

— Салтыков, — сказал он наконец. — Я вас поддерживал всё это время и поддержу теперь. Только имейте в виду одну вещь. Того, что вы вчера сделали, в этом городе не понимает никто, кроме вас. А человека, которого не понимают, защищать можно только бумагой.

— Я знаю.

— Да что вы можете знать? А? Ну, при всём уважении, вам же двадцать пять лет. Или сколько? Двадцать шесть? Какая разница! — Он снял очки. — Слух уже пошёл. К концу недели он дойдёт куда следует. И меня, признаться, беспокоит не академия.

— А кто?

— Аптекарь ваш, — сказал Робек. — Который вам с осени кланяется при встрече.

Про Функа я подумал в тот же вечер и подумал спокойно.

Аптекарь никуда не делся. Он потерял на моей соли, не добил мою пробу, но он не из тех, кто бросает. Рук у него довольно, знакомых лекарей ещё больше, а слух про человека, который сверлит живым головы, разносить одно удовольствие. Тут и трудиться не надо, знай повторяй да добавляй подробностей.

К пятнице мне уже донесли, в каком виде это ходит по Литейной.

Сказывали, что лекарь Салтыков ставит над людьми опыты, что мужчина после моего сверления лишился ума и теперь не узнаёт родных. Будто бы в подвале за Рогаткой у него содержатся мужики, которых он купил на то же самое.

Последнее меня даже развеселило, потому что двадцать мужиков у меня и вправду содержались, и я их действительно кормил и учил, и объяснить это со стороны выходило смешнее, чем придумать.

Смеялся я, впрочем, недолго.

Два пакета пришли в один день, в субботу, с разницей в час.

Первый был из Медико-хирургической академии.

Написан он был безупречно, я и придраться не сумел. Конференция академии, наслышанная о необыкновенном случае врачевания посредством вскрытия черепа, покорнейше просит господина лекаря Салтыкова пожаловать и изложить обстоятельства, дабы случай сей мог быть рассмотрен со всею основательностью и, будучи найден особо полезным, доведён до сведения учёного сословия.

Я прочёл это и не нашёл ни одной шероховатости.

Что не означало для меня ровно ничего. Академии четвёртый год как выстроили новое здание, она молода, самолюбива и живёт тем, что доказывает свою учёность. Позвать могли и затем, чтобы поднять на щит, и затем, чтобы разобрать на части. По бумаге не понять.

Второй пакет я узнал по печати ещё до того, как сломал сургуч.

Военно-сухопутный госпиталь на Выборгской стороне.

Тот самый.

Я стоял с ним у окна и вспоминал ту залу.

Около года назад меня ввели туда ровно в два часа пополудни. Больше дюжины лекарей за длинным столом, мундиры, седины, два парика старого фасона. Стола мне не полагалось, полагалось место посреди залы, как рекруту на приёмке. Мне отмерили время. Мне объяснили, что трубка моя глуха и гудит деревом, что Бургав трубками не пользовался и при этом лечил государей, и что лекарь, припадающий к палке над солдатом, похож на кучера, припавшего к квасу.

Они смеялись. Все разом, дружно, с удовольствием.

Я выиграл у них тогда одним больным, унтер-офицером Матвеевым, которому назвал порок сердечной заслонки, не задав ни единого вопроса. И вот тогда-то председатель и сказал ту фразу, которую я запомнил навсегда.

Что единичный случай наукой не является и что оснований менять заведённый порядок врачевания общество не находит.

О чём и будет записано.

Я сломал печать.

Бумага была короче академической и написана суше.

Общество лекарей при Военно-сухопутном госпитале, читал я, получив сведения о произведённом лекарем Салтыковым вскрытии черепа у лица, не имевшего перелома оного, находит обстоятельства сего случая требующими рассмотрения. Господину Салтыкову надлежит явиться в назначенный день для дачи объяснений.

Я перечитал.

«Покорнейше просит пожаловать и изложить» и «надлежит явиться для дачи объяснений» это две очень разные вещи, и разницу между ними понимает всякий, кто хоть раз читал казённые бумаги.

А потом я дошёл до подписей и всё понял окончательно.

Их было девять, и восемь из них принадлежали тем самым людям, которые сидели тогда за длинным столом. Я узнал две фамилии сразу. Председателя, румяного, который острил про кучера и квас, и старика в парике, который поминал Бургава.

Девятая подпись стояла последней и была мне незнакома.

Год с лишним назад меня звали посмотреть, как надо мною посмеются, и посмеялись, и записали, что оснований менять порядок нет.

Нынче меня звали не смеяться.

За столом сидели те же люди, только теперь за мной стояли двор, школа, отделение больницы, двадцать один лист представлений, книга, имя и государыня, которая меня