Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

его даже уже не в школьное, а какое-то дошкольное состояние, но при этом он все же вглядывался в очертания улиц и отметил, что вот пробежала одна заснеженная машина, и прошел пешеход, не поглядев на него и ничего не произнеся, так что нечего было записывать.

Он чувствовал себя школьником на внеклассном задании и стремился еще приблизить себя к земле и подчиниться Ire, чтобы можно было отчитаться перед ней, даже если она и не заглянет в его записи и даже не кивнет милостиво головой.

«Ты думаешь, что репетиция – это только подготовка к чему-то истинному, – сказала Ira ему, – нет, все по-настоящему с самого начала, мы в жизни, не в театре… как заметил один писатель, правда, при других обстоятельствах… но это и репетиция чего-то высшего и иного.

Ira велела, поручила ему бродить, а не просто ходить, – вкладывала она в эти слова особый смысл, – и собирать сведения мира. «Но это что же, подслушивать?» – пытался он возразить и узнать. «Нет, – это обрывки фраз случайных людей. Это как голоса птиц. Что-то мы слышим, но смысл до нас не доходит. Но это и не нужно – мы чувствуем мир».

Он вспомнил и произнес какие-то прежде слышанные фразы. В аэропорту:

– Пассажиры Портнов и Ткачев, вылетающие в Гонконг, посадка закончена, выход сорок два.

На вокзале:

– Женщина с тремя детьми и мешком чая, подойдите к бюро информации.

Но Ire они не понравились, она их забраковала, сказав, что раз он их помнит, значит, они выделены из остальных разговоров, они как бы уже специально приготовлены, а это не то. Она сказала:

– Ты не припоминай, а записывай то, что сейчас услышишь.

И он шел и записывал.

И нечто являлось из разговоров на улицах:

– Я его спросила в письме: «Ты еще не женат?»

– И что он ответил?

– Нет, абсолютно не женат.

– Неужели мы поедим салатик какой-нибудь на свадьбу?

– По поводу дверей: когда привозить, сегодня или завтра?

– Они мне уже отзвонили.

– Подумай, там будет сама Маргарета Матер, фотограф, дочь мормонов.

– Они ведь не смогут юридически…

– А прошлогодние грибы ты куда дела?

– Он любой только лучше делает. Как можно портить?

– А гипотенуза у тебя какая получилась?

– Благим матом прошу тебя: «Приезжай скорей».

– Да… в нашем государстве, да.

– Да они в жизни не видели живого компьютера.

– Ты же Женьку знаешь.

– Нет.

– Да ладно.

– Прохладно.

– Суп итальянский, царский салат…

– Тогда я торговал по квартирам гербалайфом…

– Там такие дела… там просто…

– Занимаюсь благотворительностью, милосердием…

– Рожа лечится плохо, а заговаривается хорошо, но у нас не стало экстрасенсов, ясновидящих…

– Что ты ставишь против монстров плюс девять?

«Не думай, что ты кому-то навредишь, – говорила ему Ira, – даже если запомнишь все это. Разве самому себе… навредишь, но это тебя не должно волновать. Хотя чтобы слушать и слышать голоса вокруг, надо быть взволнованным. Взволнуй себя, – продолжила она и улыбнулась, – эти голоса – свидетельства здешнего и мирского… но и чудесного». «Только ради тебя я готов даже на это», – произнес он тоже с улыбкой, но улыбкой искусственной. «Ну, если ради… – с мирной улыбкой заключила она, – но только ничего не придумывай от себя». «От кого же мне придумывать?» – спросил он. «От меня», – тихо сказала она.

Он, ободренный ею, пошел со своей тетрадью в клеточку и записывал то, что слышал, хотя понимал, что отбор неизбежен, что другой бы услышал и запомнил другое, – ведь ему поневоле приходилось что-то запоминать, на морозе шариковая ручка работала плохо, так что приходилось терпеть и запоминать до ближайшей станции метро.

Он шел и продолжая, записывал:

– Полюса к полюсам, минуса к минусам.

– Я образно говоря, Вань… ты не понимай это…

– Она выберет чего там… потому что давление

– … из трех слов…

– Видала вчера певцов наших? Хари все отъетые…

– А голоса отпетые…

– Одно и то же, одно и то же…

– Если бы я учил бы…

– Нет, понимаешь…

– Мы пожалели ее по отдельности и с Юздой Бутовой отправились в цирк…

– Погода там вообще непредсказуемая…

– Сегодня так день быстро прошел, тебе не кажется?

– Просто папа твой упертый, он постоянно с открытой дверью лежит…

– Вот с высшим образованием… самое последнее… свежак…

– Намажь пятку лимоном… сразу почувствуешь…

Ira прочла его записи и сказала ему: «Ты, очевидно, поставил какие-то фильтры и выбирал то, что тебе понравилось… а может быть, даже приписал от себя что-нибудь, что совсем уж недопустимо. Я просила тебя слушать бесхитростные голоса улицы. Но ты, видимо, еще не совсем готов к этому».

Он попытался следовать ее советам, но у него мало что получалось, к тому же он не мог сразу по горячим следам все записывать, чтобы не смущать говорящих, а использовать бездушный магнитофон ему не хотелось. Он понимал, что все равно потонет в хаосе голосов, мнений, советов, восклицаний, жалоб, просьб, невероятных признаний по мобильному телефону. Ведь сейчас улица представляла собой как бы птичий двор, где людские голоса, перебивая друг друга, соединялись в неразборчивый и все же немного различимый в своих смыслах хор. Некоторые говорили, конечно, таясь и шепотом в самое ухо телефону, но многие кричали, так что было слышно на другом берегу улицы.

Он просто шел и записывал:

– Я на ее крик: «На полтона ниже!»

– Да здесь можно только шифон или объемный шелк…

– Он морит себя голодом, я спрашиваю: «Зачем?»

– Как будет по-испански «тубаретка»?

– Я тоже архитектор… системный…

– Вернешься, будешь смотреть «Троянскую войну»… всю!

– Что позволяешь себе… деловой… у кого храбрости набрался?

– Он хотел учиться на халяву, но не вышло…

– Так и сказала ей: «Будь счастлива на всю катушку!»

Ira осталась явно недовольна, когда он предъявил ей свои записи. Она недолго, хотя внимательно прочитала их и сказала:

– Ты их, конечно, сохрани, но они все же малоценны, они больше свидетельствуют о твоем непослушании.

– В смысле?

– Я тебе сказала записывать как есть, а здесь чувствуется цензура.

– То, что мата нет?

– Не в этом дело… хотя и в этом, возможно, тоже… тут твоя, так скажем, эстетическая цензура, ты отбираешь, кроишь и располагаешь так, как тебе представляется, хотя и не контролируешь себя.

– Располагает кое-кто иной.

– Но ты возомнил, что ты лучше знаешь, что к чему… я хотела и велела тебе войти как бы впервые в наш мир… и в гул голосов… войти, как в первый класс, ты ведь этого хотел… а ты вторгся туда высокомерно… как уже закончивший школу… как первый ученик… а не ученик впервые… Разве что, может быть, потом получится.

Выйдя на декабрьскую московскую