Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

— середине 80-х гг. теории «государственного феодализма» — И.Я. Фроянов. Более осторожен в обращении с источниками, хотя по сути солидарен в главном и с Рыбаковым, и с Гумилевым, и с Фрояновым, один из основных критиков последнего на современном этапе, Н.Ф. Котляр. Указав для начала на безусловно более быстрое социальное развитие Юга Руси, чем ее Севера, и гипотетичное существование там «племенных княжений» в VIII в. (Котляр, 1995. С. 37, 43), он произносит следующую осторожную фразу: «Предлагая считать временем возникновения первого восточнославянского — еще не древнерусского — государства середину IX в. (имеется в виду „Киевское княжество Аскольда“ — Е. Ш.), мы не можем отрицать того, что систематические сведения о развитии государственности появляются в летописи с последней четверти этого столетия». С приходом Олега с Севера она становится собственно русской и развивается «в основном на юге» (Там же. С. 43). Внешне близка к «южной теории» («Руси Аскольда», по М. Брайчевскому) современная концепция Г.С. Лебедева. Однако, по сути, этот ученый уравнивает ее и по степени развития, и по роли в сложении Древнерусского государства с Северной Русью — «Русью Рюрика», связывая оба эти образования с зонами хазарской и варяжской дани (Лебедев, 1994. С. 149). В этом аспекте положения Лебедева сближаются не с «южной теорией», а с концепцией «двоецентрия», в наиболее полном виде изложенной В.В. Мавродиным. Новым является гипотетично реконструируемый предшественник и Южной, и Северной Руси — «каганат Дира» (условно 838–859 гг.) «от Балтики до Черного моря» (Лебедев, 1994. С. 151).

Таким образом, невольно, но вполне логично этнотипологическая односторонность сближает внешне полностью противоположные концепции О. Прицака, Р. Пайпса, Б.А. Рыбакова и Л.Н. Гумилева.

Очевидно, что полностью сбрасывать со счетов концепции внешних воздействий, имеющие под собой определенную и источниковую, и методологическую базу, нельзя. Так, достаточно взвешенной выглядит новая теория В.Я. Петрухина о создании русами, пришедшими в Поднепровье с Севера, опорной базы формирующейся государственности в зоне бывшей «хазарской дани» (территориально ограниченной и имеющей свои археологически определимые рубежи), ставшей «внутренней Росией». Институт дани перешел к «руси» от хазар как бы по наследству. В связи с этим логично и допущение участия хазарских элементов (наряду с другими) в русских полиэтничных дружинах. Внешнее влияние здесь налицо, но опосредованное и адаптированное к своим потребностям.

Еще одной существенной альтернативой исключительно скандинавской «традиции» источника влияний явилось западное, германо-баварское направление (А.В. Назаренко). Развивая как высказывания А.П. Новосельцева (Новосельцев, 1991. С. 15) о зоне чешско-польского влияния, так и Й. Херрманна о ранних германо-русских контактах (Херрман, 1988. С. 164), А.В. Назаренко (Назаренко, 1994. С. 24–29; 1996а. С. 17) связывает эти отрывочные положения в целостную теорию об изначальном преобладании контактов славян Среднеднепровского региона именно с Центральной Европой и ее гегемоном — Восточнофранкским, затем Германским королевством, через Карпаты — Прагу — Верхний Дунай в Баварии (прежде всего Регенсбург). Отсюда шли прямые влияния на Русь (исследователь не разделяет ее и восточных славян)[56][57], вплоть до денежно-весового обращения (Назаренко, 1996а. С. 12–13; 19966). Впрочем, контакты Чехии с Русью, зафиксированные разного рода источниками, относятся к более позднему периоду — X в. На конец X в. как на время усиления значения западных торговых связей указывает и А.П. Моця (Моця, 1997. С. 9). Опираясь на предполагаемое заимствование древнерусского денежного счета в «Баварской восточной марке» «уже к рубежу IX–X вв.» (Назаренко, 1986. С. 77), этот автор намного удревняет существование устойчивых торговых связей между Русью и Германией. Впрочем, нумизматические источники (состав кладов, указывающий на изменение потоков восточного серебра, см.: Фомин, 1993. С. 78–79; 1995. С. 63–73), граффито на монетах, с 80-х гг. XX в. вводимых в научный оборот как новый вид источников (одна из последних комплексных работ: Нахапетян, Фомин, 1994), соотношение веса монет, обращавшихся на Руси, с весовыми единицами различных стран, находившихся с ней в торговых контактах (см., например: Прицак, 1998. С. 217–221), позволяют выявить и иные направления контактов, особенно алано-болгарское и хазарское (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 173–176; Мельникова, 1996. С. 26; Прицак, 1998. С. 217–22). Устанавливается также наличие локальных рынков внутри восточноевропейского пространства (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 176), допускается наличие собственного «варварского» монетного чекана и денежного обращения в отдельных его славянских регионах, северянско-вятичском, под хазарским влиянием прежде всего (Куза, 1981. С. 29, 38; Шинаков, Григорьев, 1990. С. 67; Зайцев, 1991. С. 111–113; 1992. С. 27–28).

3. Образование Древнерусского государства: политикоантропологический и сравнительно-типологический аспекты

В последних работах И.Я. Фроянова акцент от «городов-государств», обладавших таким элементом полисов, как суверенитет самоуправляемой общины, был смещен к общинам в целом (но обязательно городским), то есть произведен почти полный возврат к идеям XIX в.[58]

От Античности, в сравнении с которой и заключалась новизна концепции этого автора для советской историографии (совместно с А.Ю. Дворниченко, работы 1986 и 1988 гг.), «уцелело» рабовладение как преобладающая система эксплуатации и территориально-политическая разъединенность, раздробление суверенитета, но практически ушла ранее превалировавшая идея о политической форме города-государства как основной структурной единице государства уже в IX–X вв. В русской научной литературе это сравнение неоднократно проводилось с 70-х гг. XIX в. по 30-е гг. XX в. (М. Затыркевич, А. Никитинский, Н. Костомаров, Н. Кареев, Н. Рожков, Т. Ефименко, А. Пресняков), что и считается авторам возрождаемой теории одним из аргументов в пользу ее правильности (Фроянов, Дворниченко, 1986. С. 204–207).

В работе 1996 г. господствующей силой государства (точнее, «конгломерата племен») объявляется не князь с дружи — ной-«русью» и не город-государство Киев, а «Полянская община в целом». В определенной степени (по территориально-этнической организации управления, но не по определению его политико-социального уровня) это сближает его взгляды с концепцией Б.А. Рыбакова. Во втором же аспекте (уровень развития славянского общества) его взгляды близки из современных авторов Р. Пайпсу. Сам И.Я. Фроянов, впрочем, предпочитает возводить свои взгляды в этом вопросе к работам В.А. Пархоменко 20-х и С.В. Бахрушина 30-х гг. прошлого века. Однако и у того и у другого говорится (в цитируемых, кстати, самим И.Я. Фрояновым отрывках) не об отсутствии государственности вообще, а о государстве несформировавшемся, непрочном, с расплывчатыми и неустойчивыми границами и территорией, в крайнем случае — об отсутствии единого государства (Бахрушин, 1938. С. 95; Пархоменко, 1924. С. 209). Естественно, наличие хоть и непрочных, но уже государственных институтов отнюдь не равнозначно их полному отсутствию. Если ранее акцент делался все же на «переходном периоде», то в настоящее время — на первобытности, отсутствии государства (любого этапа) вплоть до конца X в.[59] Этим же временем И.Я. Фроянов считает возможным датировать начало разложения родовых отношений на Руси. Не подвергая критике в историографической главе сущность концепции Фроянова, позволим привести несколько замечаний по ее частным моментам.

1) Недостаточно обоснованной представляется абсолютизация исключительно духовного, сакрального элемента как внутри