Замок Кристо - Арно Штробель

Массимо кивает.

— Но ты ведь был ни в чём не виноват, Нико. Если уж кого и следует винить, то скорее моих родителей — они оставили тебя, семилетнего, дома одного с нами, малышами. Дело в том, что ты, католический священник, зачал ребёнка — по каким бы причинам это ни произошло. И для тебя нет иного пути, кроме как довериться епископу и уповать на его милость.

Никколо вскакивает — так резко, что стул с грохотом опрокидывается.

— Ты разве не слышал меня? Ты разве не понял, что мне нужно, чтобы ребёнок был у меня на руках? Ради твоей сестры Лючии? Епископ в лучшем случае только запретит мне видеть ребёнка и его мать. Этого не может быть, Массимо. Это мой ребёнок.

Массимо смотрит на него с мучительным выражением. Никколо поворачивается и захлопывает за собой дверь.

— В тот вечер мы впервые в жизни расстались в гневе.

С этими словами Папа тяжело поднялся и зашаркал к письменному столу. Маттиас видел, какую боль доставляет ему каждое движение. Всего несколько недель назад Александр IX отпраздновал семьдесят восьмилетие, и Маттиас слышал, что тот страдает артритом.

— Думаю, вы не откажетесь от угощения, — сказал Святой Отец, снимая телефонную трубку и прося кого-то принести сок.

Графин с золотисто-жёлтой жидкостью, по всей видимости, был приготовлен заранее: Александр IX ещё не успел вернуться к своему стулу, как открылась дверь. Личный секретарь поставил поднос на стол, придвинул к окну небольшой приставной столик, наполнил два высоких бокала и удалился с лёгким кивком.

Александр IX сделал маленький глоток и осторожно поставил бокал.

— В ту ночь я не сомкнул глаз. Долго взвешивал, рассматривал все мыслимые возможности — пока наконец к утру не пришёл к судьбоносному решению.

Он помолчал.

— Возможно, мне следовало предоставить выбор Нико. Но тогда я смотрел иначе. Я считал, что Нико не способен принять решение — слишком сильно его снова мучило чувство вины из-за Лючии. Я видел лишь одно: Нико рискует согрешить ещё больше. Перед Церковью и прежде всего перед Богом, которому посвятил жизнь. Потому что он хотел жить с великой ложью, которая неизбежно повлекла бы за собой другие. А это для слуги Божьего было немыслимо.

Маттиас обдумал последние слова и быстро понял: они могут означать лишь одно.

— Вы рассказали об этом епископу, не так ли? — спросил он осторожно.

Глава Церкви посмотрел на него; казалось, воспоминания прорезали ещё более глубокие морщины на его лице.

— Да, так и есть, — тихо произнёс он. — И Нико так и не простил мне этого.

Папа снова уставился в окно. По его лицу можно было прочесть, как сильно терзают его тени прошлого. Прошли долгие минуты, прежде чем он почувствовал себя в состоянии продолжать.

— Я был готов к тому, что епископ Агостинелли будет недоволен. Но я никогда не думал, что он отреагирует именно так.

Он снова умолк. Тыльной стороной руки вытер слезу, сбежавшую по щеке и потерявшуюся в глубокой складке у уголка рта.

— Он отстранил Нико. Не потому, что тот нарушил целибат, — а потому что тот не пришёл к нему сам.

Пауза. Папа давал Маттиасу возможность что-то сказать. Когда тот лишь молча смотрел на него, продолжил:

— Вы должны понимать: в то время ко многому подходили значительно строже, чем сегодня. И всё же — такая суровость не была обязательной даже по тогдашним меркам. Отстранение до рукоположения практически означало конец церковной карьеры. Было ясно: после этого Нико никогда не станет священником.

Папа снова устремил взгляд в окно.

Маттиас чувствовал: старик всё ещё погружён в горькие мысли. К тому времени история так захватила его, что он с трудом мог дождаться продолжения. Что стало с Никколо Гатто? И какое отношение всё это имело к убийствам?

Внутренне взволнованный, но внешне совершенно спокойный, он ждал.

— После этого я видел Нико лишь один раз — вскоре после отстранения. Он обвинял меня ужасными словами. Я пытался объяснить, что хотел лишь помочь, что он может на меня рассчитывать, — но это не имело никакого смысла. Мы страшно поссорились.

Голос Папы упал почти до шёпота.

— Всё закончилось тем, что он заявил: с этого дня я для него не существую. Лучше не иметь никакого друга, чем жить в убеждении, что человек, бывший ему почти братом, — доносчик.

Святой Отец вздохнул.

— Всё, что последовало, легко изложить — я знаю об этом лишь с чужих слов. Нико и девушка, имени которой я не знаю по сей день, уехали на Сицилию. Ещё до рождения сына Нико вышел из Церкви, полный горечи от несправедливости, которую, по его убеждению, претерпел.

Он помолчал.

— Многие, многие годы я ничего о нём не слышал. Затем пришли два письма. Первое — примерно через двадцать пять лет. В начале ноября 1973 года; я был тогда секретарём Конгрегации по делам духовенства. Оно было отправлено отсюда, из Рима. Отправитель значился лаконично: Н. Г. Письмо было напечатано на машинке — по всей видимости, чтобы устранить последний след личной связи.

Голос его дрогнул.

— Это было самое страшное письмо, которое я получил за всю свою жизнь. Нико сообщал, что его сын убит. Я до сих пор вижу эти строки перед глазами — читал их, наверное, тысячу раз. Знаю наизусть.

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.

— «После того как ты, предатель, позаботился о том, чтобы у меня отняли смысл жизни и католическая церковь отвергла меня, как прокажённого, моя жена умерла при рождении нашего ребёнка. Но вашему садистическому Богу и этого было мало. Теперь он довершил своё дело и отнял у меня последнее, что у меня оставалось: моего сына. Ночью, во сне, один из прислужников твоего ничтожного Бога убил его камнем. Довольны ли вы теперь — ты, твоя церковь и ваш Бог, который хуже всех дьяволов, описанных когда-либо тебе подобными? Но я говорю тебе здесь и сейчас: я отомщу за своего сына, и это отныне будет единственным смыслом моей жизни. Ты, твоя церковь и ваш садистический Бог почувствуете мою месть. Око за око, зуб за зуб».

Маттиас приподнял бровь:

— А второе письмо?

Папа снова глубоко вздохнул — казалось, ответ даётся ему с