Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

— И ты можешь это объяснить?

— Нет.

— Тогда зачем ты это сказал? «Я знал, что убиваю людей». Зачем?

— Потому что вы просили не врать, — я посмотрел ему в глаза. — А правда в том, что я знал. И делал всё равно. Это не оправдание. Это факт. И факт страшнее любого оправдания.

Игнатий замолчал. Он сидел неподвижно, как каменная статуя, и смотрел на меня. Я не знал, что он думал. Не мог прочитать его лицо, оно было слишком спокойным, слишком контролируемым, слишком профессиональным. Но я чувствовал, что внутри него что-то происходит. Что-то большое, тяжёлое, сложное, что-то, что он не мог или не хотел показывать.

— Валлек, — произнёс Игнатий наконец.

Имя прозвучало иначе. Не как часть списка, как отдельное слово, которое имело вес, форму, текстуру. Как будто Игнатий произносил не имя, а целую историю.

— Валлек, — повторил он. — Ты убил его последним.

— Да.

— Он прикрывал меня.

— Да.

— Он знал, что умрёт.

— Да.

— И ты… — Игнатий сделал паузу, и я увидел, как его костяшки побелели от напряжения, с которым он сжимал пальцы, — ты опустил его на землю. Аккуратно. Бережно. Как спящего ребёнка.

— Да.

— Зачем?

«Не ври».

— Не знаю, — сказал я. — честно. Я не знаю. Это было… автоматически. Как будто моё тело действовало отдельно от головы. Голова говорила: «Убей». Тело говорило: «Убей — но уважай». Я не планировал это. Я не решал это. Это просто произошло.

Игнатий закрыл глаза. На этот раз — дольше. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Я считал, потому что не знал, что ещё делать. Сидел и считал секунды, пока старик за столом молчал с закрытыми глазами.

Когда он открыл их, боль не исчезла. Но она сменилась чем-то другим. Чем-то, что я не мог определить.

— Валлек служил мне двадцать три года, — сказал Игнатий тихо. — Двадцать три года он был моим щитом, моей тенью, моей правой рукой. Он не был просто телохранителем. Он был… — Игнатий замялся, подбирая слово, — он был частью меня. Как рука. Как нога. Как глаз. Без него я был неполным. И теперь я неполный. Навсегда.

— Я не могу это исправить, — сказал я.

— Я знаю, — Игнатий кивнул. — Я не прошу тебя исправить. Я прошу тебя понять. Понять, что ты отнял не просто жизни. Ты отнял части других жизней. Части, которые никогда не вернутся. Дархановы дети будут расти без отца. Жена Алексеева родит ребёнка, который никогда не увидит отца. Карелин не споёт больше ни одной песни. Суриков и Белоглазов лежат в одной могиле, как лежали рядом при жизни. А я… — он замолчал, — я буду жить с пустотой, которая была на месте Валлека.

Я молчал. Потому что не мог сказать ничего, что имело бы значение. Никакое «прости» не вернёт мёртвых. Никакое «я был не прав» не заполнит пустоту. Никакое объяснение не сделает прошлое другим.

— Но, — Игнатий поднял палец, и его голос изменился. Боль не исчезла, но отошла на второй план, уступив место чему-то другому — холодному, расчётливому, профессиональному. — Но я не вызвал тебя для того, чтобы заставить тебя чувствовать вину. Вина — бесполезная эмоция. Она не возвращает мёртвых, не меняет прошлое, не улучшает будущее. Я вызвал тебя для другого.

— Для чего?

Игнатий открыл папку и достал новые бумаги. Не фотографии — документы. Распечатки, графики, карты с красными точками. Те же красные точки, которые я видел на карте у Кравцовой.

— Ты знаешь, что произошло после закрытия Ладоги-1? — спросил он.

— Кравцова рассказала немного. Ударная волна. Изменение поведения разломов. Выход мобов в населённые пункты.

— Кравцова рассказала немного, — Игнатий кивнул. — Это правильно. Она знает факты, но не понимает сути. Я — наоборот. Я не знаю всех фактов, но я понимаю суть. Или, по крайней мере, пытаюсь понять.

Он разложил документы на столе. Я видел графики с кривыми, которые уходили вверх. Карты с красными точками, которых было слишком много. Таблицы с цифрами, которые не имели смысла.

— Седьмого декабря, — начал Игнатий, — через… так сказать, некоторое количество времени после закрытия Ладоги-1, я провёл встречу с Советом Дворян. На встрече присутствовали представители Высшей организации — те самые, которые «не существуют». Они показали мне эти данные. Шестьдесят три разлома S-ранга, изменённых одновременно в двадцати семи странах. Все перестали принимать. Все начали выпускать.

Он ткнул пальцем в карту с красными точками.

— Это глобальное событие, Александр. Не локальная аномалия, не региональный сбой — глобальное. И оно началось с Ладоги-1. Не «после Ладоги-1», а «с Ладоги-1». Ладога — эпицентр. Точка отсчёта. Триггер. И ты, — он посмотрел на меня, — ты был в эпицентре.

— Я был в двадцати метрах от башни, — возразил я. — Не внутри. Не в коконе. Рядом.

— Рядом, — Игнатий повторил это слово с нажимом. — Достаточно рядом, чтобы защитить кокон от двадцати охотников. Достаточно рядом, чтобы получить системное задание. Достаточно рядом, чтобы пережить переобновление, которое, судя по твоему виду, действительно произошло.

— Вы знаете о переобновлении?

— Я знаю, что система выдала тебе уведомление о «полном переобновлении». Я знаю, что твои характеристики изменились. Я знаю, что ты стал другим — физически, ментально, возможно, духовно. Я не знаю деталей, потому что твоя система — это твоя территория, но я знаю результат.

Он откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Вот что я думаю, Александр. Я думаю, что кокон в Ладоге-1 содержал не просто босса. Я думаю, что он содержал что-то, что способно изменять реальность. Не в философском смысле — в буквальном. Что-то, что вышло из кокона и изменило правила, по которым работают разломы. И я думаю, что ты — часть этого изменения.

— Почему вы так думаете?

— Потому что совпадений не бывает, — Игнатий чуть наклонился вперёд. — Ты пропал за три недели до Ладоги. Ты вернулся изменённым спустя неделю, после Ладоги. Ты был рядом с коконом. Ты выполнял задание по его защите. Ты получил переобновление после его завершения. Каждая точка в этой цепочке ведёт к одному выводу: ты связан с тем, что произошло. Как именно — я не