Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

Я молчал. Тишина в голове молчала. Тишина в кабинете молчала. Даже часы за спиной Игнатия, казалось, замолчали.

— И что вы хотите от меня? — спросил я наконец.

— Я хочу, чтобы ты помог мне понять, — сказал Игнатий. — Не «рассказал всё», ибо я понимаю, что ты не можешь. Не «признался», ибо признание бесполезно без понимания. Я хочу, чтобы ты работал со мной. Вместе. Против того, что происходит.

— Против изменений разломов?

— Против всего, — Игнатий развёл руками. — Разломы — это начало. Выход мобов — это симптом. Болезнь куда глубже. Кто-то или что-то изменило правила игры. И если мы не поймём, кто и как, мы проиграем. Все. Не только способные, не только дворяне — все. Восемь миллиардов человек.

— И вы думаете, что я могу помочь?

— Я думаю, что ты — единственный, кто может помочь, — Игнатий посмотрел мне в глаза, и в его взгляде была уверенность.

Холодная, профессиональная уверенность человека, который просчитал всё и пришёл к выводу, который не нравился, но был неизбежен.

— Ты был в эпицентре. Ты получил изменения. Ты связан с тем, что вышло из кокона. Даже если ты не знаешь деталей, ты знаешь больше, чем кто-либо другой. И ты единственный ключ, который у нас есть.

— Ключ, — я усмехнулся. — Прикольное слово. Обычно ключи не убивают людей.

— Обычно — нет, — Игнатий кивнул. — Но мы живём не в «обычно». Мы живём в мире, где разломы выплёвывают тварей в центры городов, где система переобновляет людей, как программы, где коконы высших боссов содержат существ, способных изменять реальность. И в этом мире ключ может убивать. Это не делает его менее ключом.

Пауза. Я смотрел на Игнатия, и он смотрел на меня, и между нами была пропасть, которую нельзя было перекинуть ни словами, ни извинениями, ни объяснениями. Пятерых мёртвых нельзя было вернуть. Пустоту в Игнатии нельзя было заполнить. Но поверх этой пропасти можно было построить мост. Хрупкий, ненадёжный, опасный — но мост.

— Вы хотите, чтобы я работал на вас, — сказал я. — После того, как я убил ваших людей.

— Я хочу, чтобы ты работал не на меня, — Игнатий покачал головой. — Я хочу, чтобы ты работал со мной. Разница есть. «На меня» — это подчинение, выполнение приказов, отсутствие инициативы. «Со мной» — это партнёрство, обмен информацией, совместные решения. Я не буду твоим начальником, и ты не будешь моим. Мы будем двумя людьми, которые хотят одного и того же: остановить то, что происходит.

— А если я откажусь?

Игнатий не ответил сразу. Он посмотрел на фотографии пятерых убитых, которые всё ещё лежали на столе. Потом на меня. Потом снова на фотографии.

— Тогда я сделаю то, что должен, — сказал он тихо. — Не потому что хочу мести. Месть — это пустая трата времени. А потому что ты: опасность. Человек с твоими навыками, твоими характеристиками, твоим отсутствием моральных ограничителей, это опасность для всех вокруг. И если ты не согласишься направить эту опасность против реальной угрозы, я буду вынужден направить её… — он замолчал, подбирая слово, — нейтрализовать.

— У вас не получится нейтрализовать меня, — уверенно парировал я, и Тишина молчаливо согласился.

— Возможно, — Игнатий кивнул, и в его голосе было что-то, чего я не ожидал: уважение. Не к мне — к моей силе. — Возможно, я ошибаюсь. Возможно, ты сильнее, чем я думаю. Но я прожил достаточно долго, чтобы знать одно: каждый, кто считал себя неуязвимым, в итоге ошибался. И ошибки такого рода обычно фатальны.

Он говорил это не как угрозу. Как констатацию. Как факт, который он принял и с которым смирился. И в этом была его сила: не в навыках, не в уровнях, не в характеристиках, а в способности смотреть в лицо смерти и не моргать.

— Я не собираюсь с вами воевать, — сказал я. — Не потому что опасаюсь поражения, а потому что это бессмысленно. Вы правы: что-то произошло. Что-то большое. И я хочу понять, что именно. Не меньше, чем вы.

— Тогда мы договорились?

— Нет, — я покачал головой. — Мы не договорились. Мы договорились о цели. О методах — нет. Я не буду вашим подчинённым, но и не буду вашим партнёром в том смысле, который вы описали. Я буду действовать так, как считаю нужным. Если наши интересы совпадают — я буду действовать с вами. Если нет — я буду действовать без вас. Это принимается?

Игнатий смотрел на меня долго. Долго и внимательно, как будто решал задачу, которая не имела простого решения.

— Это принимается, — сказал он наконец. — С одним условием.

— Каким?

— Ты не будешь убивать людей, которые не являются угрозой. Ни при каких обстоятельствах. Ни для «превентивных мер», ни для «защиты», ни для «выживания». Только если они прямо, непосредственно, прямо сейчас угрожают твоей жизни или жизням тех, кого ты защищаешь. Иначе — мы враги.

Условие было жёстким. Жёстче, чем я ожидал. Оно лишало меня главного инструмента выживания: превентивного устранения угроз. Оно означало, что я должен ждать, пока враг ударит первым, прежде чем я смогу ответить. В разломах это означало смерть.

Хотя… я системный. И кто знает, смогу ли я прокачаться дальше.

Но также, я знал, что Игнатий не отступит. И я знал, что это условие — не каприз, не месть, не попытка контролировать меня. Это был принцип. Принцип человека, который видел слишком много смертей и решил, что пора останавливаться.

— Принимается, — сказал я.

Слова вышли из моего рта прежде, чем я успел их обдумать. И я понял, что не жалею. Не потому что условие было справедливым, а потому что оно было… правильным. Не логически, а человечески. И, несмотря на всё, что произошло, я всё ещё был человеком. Может, не тем человеком, которым был месяц назад. Но человеком.

Игнатий кивнул. Один раз. Медленно. И впервые за весь разговор его лицо немного смягчилось.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём с простого. Расскажи мне всё о том, куда ты попал и как ты пропал. О коконе. Всё, что ты видел. Всё, что ты чувствовал там… Всё, что ты знаешь. Даже