Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

единственный человек в этом городе, который может сказать твоему брату то, что все остальные боятся сказать. И единственный, которого твой брат может услышать. Или не услышать. Это зависит от него.

— О чём они говорят?

— О Ладоге-1, — ответила Сова просто. — О том, что произошло в разломе. О том, кто убил пятерых людей, которые пытались уйти. И о том, почему этот кто-то сделал это.

Алина замерла.

— Пятерых людей, — повторила она. — Каких людей?

— Охотников. S-ранга. Девять человек погибло в Ладоге-1: четверо — от существ внутри башни, пятеро — от руки человека. Человека, который защищал кокон. Человека, который двигался быстрее, чем любой известный нам способный. Человека, лицо которого никто не смог запомнить, но который, по свидетельствам выживших, выглядел как… — она сделала паузу, — обычный человек.

Алина чувствовала, как у неё холодеют руки. Не потому что она поняла, о ком идёт речь. Она ещё не поняла. Но потому что поняла другое: то, что говорила Серая Сова, было не теорией, не гипотезой, не догадкой. Это было знанием. Твёрдым, проверенным, не оставляющим места для сомнений.

— Вы думаете, что это был он, — сказала Алина. — Мой брат.

Серая Сова не ответила. Она просто смотрела на Алину, и в её глазах было то, что хуже любого ответа: уверенность.

— Я не думаю, — сказала она наконец. — Я знаю.

— Как вы можете знать⁈ Он пропал! Он был… его не было там! Капризова говорила, мол, человек появился из ниоткуда, его не было в группе, он не входил в разлом вместе с ними!

— Любопытно, откуда это знает вассал вашего рода. Однако, — она усмехнулась. — Игнатий Сергеевич сказал много вещей, — Сова подняла руку, останавливая её. — Но он не сказал всего. Потому что не знал всего. Теперь — знает. Или почти знает. Именно поэтому он и вызвал твоего брата.

Она достала из кармана пиджака небольшой предмет: плоский, круглый, размером с монету. Металлический, с какой-то гравировкой на поверхности, которую Алина не могла разобрать.

— Это, — сказала Сова. — Аналитический инструмент. Фиксирует аномальную активность в радиусе пятидесяти метров. Работает на базе тех же принципов, что и системное восприятие, но независимо от носителя. Мы установили их на всех точках входа в Ладогу-1, прежде чем ударная группа вошла в разлом.

Она положила датчик на стол между ними.

— Этот датчик был установлен внутри разлома, в двадцати метрах от башни. В том месте, откуда, по показаниям выживших, появился человек с кинжалами. Он зафиксировал аномалию за четырнадцать секунд до первого убийства.

— Какую аномалию?

— Исходящую волну. Слабую, почти незаметную на фоне общей аномальной активности разлома. Но — исходящую. Не входящую, как у всех существ, которые находились внутри. Исходящую. Как будто кто-то стоял на этом месте и… излучал. Не энергию, не ману, не системный сигнал — что-то, что не имело категории в нашей классификации.

— И вы связываете это с моим братом⁈

— Я связываю это с тем, что произошло в особняке Барановых, — ответила Сова. — Там тоже была исходящая волна. Не входящая — исходящая. Точно такая же, по профилю. Точно такая же, по интенсивности. Точно такая же, по характеру.

Алина молчала. Слова застряли в горле, как кость, и не проходили. Она хотела возразить. Хотела сказать, что совпадения бывают. Что исходящая волна не доказывает ничего. Что её брат — не убийца, что он защищал людей, что он…

Что он что?

Она не знала, что он делал в том разломе. Не знала, почему он пропал. Не знала, откуда он вернулся. Не знала, что он стал. Она знала только то, что он был её братом. И этого было недостаточно.

— Я хочу видеть его, — повторила Алина. — Сейчас.

— Ты не готова, — Сова покачала головой.

— Вы не решаете, готова я или нет.

Сова посмотрела на неё долго. В её взгляде было что-то, чего Алина не видела раньше: не пренебрежение, не снисходительность, а… уважение. Крошечное, почти незаметное, но — уважение.

— Нет, — сказала Сова. — Не решаю. Но я рекомендую подождать. Не потому что боюсь за тебя — боюсь за него. Тем более, что у меня на тебя есть свои планы.

— Планы⁈

— Знаешь, что такое система⁈

* * *

— Да, — сказал я. — Я убил их.

Слова повисли в воздухе между нами, как дым от сигареты. Тяжёлые, плотные, осязаемые. Я произнёс их спокойно, без дрожи в голосе, без паузы перед «да». Просто — да. И это «да» было самым тяжёлым словом, которое я когда-либо говорил.

Игнатий не сдвинулся с места. Его лицо не изменилось. Его глаза, мутные, старческие, но пронзительные, продолжали смотреть на меня так, будто я был не человеком, а образцом под микроскопом.

— Пятерых, — повторил он. — Пятерых человек, которые убегали. Пятерых человек, которые не представляли угрозы в тот момент. Пятерых человек, которые просто хотели выйти из разлома и вернуться домой.

— Да.

— Зачем?

«Не ври, — голос Тишины был как каменная стена за моей спиной. — Не ври. Ни слова».

— Потому что задание, — я посмотрел Игнатию в глаза. — У меня было системное задание: защитить босса. Кокон. Я не знал, кто его ставит, не знал, зачем, не знал, что внутри. Я знал только одно: если кокон будет уничтожен, я умру. Система сказала это прямо: «Провал задания — смерть».

— И поэтому ты решил убить тех, кто мог вернуться с подкреплением?

— Да.

Игнатий помолчал. Его пальцы легли на стол и сложились замком.

— Ты понимаешь, что ты только что признался в убийстве пяти людей? Пятерых способных ранга S? Пятерых граждан, которые выполняли легитимное задание организации, куда выше, чем Совета Дворян?

— Понимаю.

— И тебе не стыдно?

Вопрос был неожиданным. Я ждал всего: гнева, угроз, жесткости. Не стыда. Стыд был эмоцией, а Игнатий не казался человеком, который оперировал эмоциями.

— Нет, — сказал я. — Мне не стыдно.

— Почему?

— Потому что стыд требует осознания неправильности. Я осознаю, что убийство — неправильно. Я осознаю, что эти люди не заслуживали смерти. Но в тот момент, в той ситуации, с той информацией, которую имел, я действовал единственно-доступным способом, который позволили бы мне выжить. Я могу жалеть о результате. Я не