Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

то что немцы с маниакальным упорством заставляли их работать до упаду, они также требовали, чтобы все заключенные наблюдали за каждой казнью, совершаемой в лагере. Этот зловещий ритуал со временем стал для узников рутиной. Когда их в очередной раз выгнали на площадь, Джини вдруг поняла, что уже почти ничего не чувствует. Их заставляли смотреть, а тех, кто отворачивался, жестоко избивали. Первые разы терпеть это было невозможно, но теперь она научилась смотреть, но ничего не видеть. Сегодня охранники вывели архитектора – именно он занимался строительством концентрационного лагеря в Плашове. Все невольно замерли, наблюдая, как на его шею накидывают петлю.

– Какой позор, – прошептала Галина, обращаясь к матери. Джини обернулась на невестку.

– Странно, что они казнят его. Я думала, он хорошо поработал, – пробормотала она.

– Именно так. Он выполнил свою работу и больше им не нужен.

Опустошенным взглядом Джини наблюдала за тем, как человека толкают с помоста. Послышался хруст, и она вздохнула с облегчением: по крайней мере, он долго не мучился – шея сломалась сразу. Иногда повешенные корчились в предсмертной агонии, пока воздух полностью не выходил из их легких. В этот раз все произошло быстро, и тело безжизненно повисло в воздухе.

После казни всем приказали вернуться к работе. Джини взглянула на репродукторы и покачала головой – они даже не прервали музыку на время расправы! Вообще музыка в лагере звучала непрерывно, и, хотя не всегда соответствовала ее вкусу, Джини, как ни странно, находила в ней утешение – музыка делала казни чуть более терпимыми. Сейчас из громкоговорителя лились звуки классического произведения – такая музыка, по слухам, особенно нравилась коменданту. Эта мысль испортила Джини удовольствие от прослушивания. Вернувшись на фабрику, она уселась на свое рабочее место и принялась набивать очередной матрас, как учила ее Эстер. Особого старания она не проявляла, скорее, выполняла работу механически, ожидая окончания рабочего дня. Когда смена подошла к концу, Джини вместе с другими женщинами отправилась в лагерь. На этот раз она не стала задерживаться у виселицы, а прошла прямо через ворота и направилась к зданию лазарета.

Там работал Феликс, и она навещала его при каждой возможности. Свободного времени во время нахождения в лагере у нее было немного, да и то было расписано до минуты, даже посещение туалета происходило в строго отведенные часы. Все было четко организовано, от утренней переклички до отправки на назначенные рабочие участки.

Иногда Джини приходилось работать на улице – таскать камни, дрова или даже трупы. Но в основном она трудилась на фабрике. Уличные смены пугали ее – работа была трудной, непосильную ношу приходилось таскать по колено в грязи. Однако Феликс переговорил с Галиной, и та устроила так, что Джини стала чаще оставаться на фабрике.

Галине каким-то образом удалось попасть в администрацию лагеря и получить место в регистратуре. Возможно, этому способствовало ее почти безупречное знание немецкого, а может, как подозревала Джини, дело было в ее высоком росте, стройной фигуре и хорошей осанке. Что бы Галина ни задумала, у нее получалось – похоже, ей всерьез покровительствовал Бюттнер.

Каждый раз, когда Галина упоминала его имя, Джини изо всех сил старалась подавить нараставшую в ней волну возмущения. Какое ей дело? У нее есть собственный муж, о котором стоит беспокоиться. И все же мысль о том, что Феликсу следовало знать о делах его сестры, не давала ей покоя.

Она вошла в лазарет и сразу заметила мужа, стоявшего у стены. Он занимался стерилизацией инструментов. Джини попыталась подкрасться незаметно, но он не позволил застать себя врасплох.

– Дорогая, в этих ботинках ты топаешь громче любого немца. Тебе стоит поработать над своими шпионскими навыками, – с усмешкой сказал Феликс.

– Может, тогда вместе потренируемся? Дядя Давид наверняка был шпионом, так что это у меня в крови, могу многому научить.

– Ну да. Опасная женщина мне досталась. Хотя звучит увлекательно.

Он отложил инструменты, снял перчатки и подошел к ней. Его руки заключили ее в крепкие объятья. От Джини наверняка пахло не лучшим образом, ведь она только вернулась с фабрики, где весь день потела за работой, но, несмотря на это, он невозмутимо осыпал поцелуями ее лоб, шею и кончики пальцев. Затем, заглянув ей в глаза, спросил:

– Ты вся напряженная. Что произошло?

– Нет, то есть… может быть. Не знаю… Ты когда-нибудь слышал о Бюттнере?

– Бюттнер? Что-то не припоминаю. Разве что пара шуток с такой фамилией приходит на ум. Вот, например, одна…

– Феликс! Это совсем не смешно. Я говорю об эсэсовце из канцелярии, у которого работает Галина. Мы с твоей мамой думаем, что он пытается с ней сблизиться. Понимаешь, о чем я?

– Ах, сблизиться? Это я люблю! Ты ведь об этом? – Феликс обнял Джини и, подхватив ее, закружил в танце.

Они весело затанцевали, Джини смеялась, глядя Феликсу прямо в глаза. Когда наконец оба остановились, она положила руку ему на грудь.

– Феликс! Я совершенно серьезно. Это… это… ужасно.

– Ужасно? Почему? Потому что он немец? Не все же такие, как этот толстяк на коне. Да, он убивает людей, и это отвратительно, – сказал Феликс. – Но, с другой стороны, ты только представь, каждый день, да на коне – мне даже жаль беднягу. Коня, я имею в виду, – добавил он в надежде разрядить обстановку.

Джини шутка явно не понравилась, и она сердито уставилась на него.

– Он нацист, – сухо констатировала она.

– Главное, что о Галине он, по-видимому, заботится. Да и вообще… они ведь тоже люди. Музыку слушают, стихи читают.

– Да. Особенно тем, кто перед расстрелом просит пощады.

Феликс оставил попытки танцевать и отпустил ее. Он взял ее руки в свои, провел большим пальцем по ее ладоням.

– Ну и мозоли! – удивился он. – Я думал, ты больше не работаешь на уличных сменах. Я говорил с Галиной, и если…

– Нет-нет, не волнуйся. Она и так мне очень помогла. Меня редко заставляют таскать трупы. Но, Феликс, есть кое-что поужаснее работы на улице. Казни, например. На них обязаны присутствовать все, независимо от должности. Нас выводят на площадь, и мы должны смотреть. Видимо, работа в лазарете имеет особую важность, поэтому тебя туда не отправляют…

В голосе Джини слышалась горечь, ведь порой она завидовала Феликсу. Его жизнь казалась такой полной: он был блестящим врачом и выдающимся музыкантом. Ему не надо беспокоиться о своем будущем, он всегда будет при деле. А у Джини никаких особенных дарований не было, и ни в чем она не добивалась значительных успехов.

– Феликс, я беспокоюсь о Галине. Она играет с огнем. Может, Бюттнер