Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

Однажды к нам приходил папин приятель, Вадим Петрович, тот, что устроил его здесь на новую работу. Вначале он мне понравился, высокий, в синем костюме и белой рубашке. Меня Вадим Петрович сразу назвал «моряком». «Здорово, моряк!» – протянул он руку. Я удивился. Хотя, правда, я был тогда в тельняшке. Выходит, мы оба встретили друг друга по одежке.

Потом они говорили все время о работе. Про брус и полубрус. Про аренду вагонов и полувагонов. Пили коньяк. Потом Вадим Петрович стал рассказывать, как он строит дачу и сколько уже построил. Папа уже не пил коньяк, а просто смотрел на Вадима Петровича. Тот снова рассказывал папе про свою дачу. А потом посмотрел в сторону и говорит:

– У вас часы неправильно идут.

– Это не часы, Вадик, это термометр, – ответил папа.

Раньше у него было много знакомых, а здесь только этот Вадик и Герда Николаевна.

Мы прошли мимо унылого пруда, вдоль берегов стояли рыбаки. Что здесь можно поймать?! Я вспомнил о море. Вспомнил, как мы с папой ездили на рыбалку. Глупая надежда загорелась на миг – а что, если мы сейчас здесь с папой заблудимся и вдруг выйдем там, рядом с нашим домом, рядом с настоящим морем.

* * *

Солнце передвинулось и теперь светит на батарею, в торец которой врезан водопроводный кран с белым, испачканным ржавчиной барашком. Я смотрю на него, и мне вдруг становится страшно. Я представляю себе камеры в тюрьме. Может быть, там везде врезаны такие краны, чтобы умываться по утрам.

– Друзей у тебя много? Ты же парень общительный, видный.

Это она, значит, уже ближе к главному переходит, усыпив мою психику.

– Есть, конечно, друзья, но не очень много.

– Ты вообще общительный? Легко сходишься с людьми?

* * *

У меня, как и у моего папы, тоже немного друзей в этом городе, а за последнее время стало еще меньше. Сначала я поссорился с Ханом. Вернее, он со мной. Тогда, из-за Лизы.

Потом, однажды после уроков, я спустился в спортзал и спросил у нашего физрука Арсена Миносовича:

– Можно мячиком постучать?

Арсен Миносович добродушный дядька, он разрешает. Хотя похож на Карабаса-Барабаса, только без бороды.

Мы спустились вместе с Сережкой Ковтуновым и Юркой. Арсен Миносович пошел ко мне в пару. Мы играли двое на двое. Потом пришел Чингисхан. Вечно его принесет! Арсен Миносович ушел к себе в подсобку. Мы стали играть с Юркой против Хана с Ковтуновым. Мяч вышел на аут. Юрка за ним побежал. А Хан смотрит на меня и спрашивает у Ковтунова:

– А че, Серега, Славян тебе говорил, что он в Англии жил?

Давно, еще осенью, когда нас с Ковтуновым только посадили на английском за одну парту, Сережка спросил у меня, откуда я так хорошо по инглишу шпарю. Ну, я сказал ему, что до пяти лет жил в Англии и только потом русский выучил, когда родители в Россию переехали. Ну, просто так сказал, для прикола. Это даже не обман, просто шутка! Я не виноват, если кто-то не понимает шуток.

– Ну, – кивнул Серега. Он кивает, как будто бодается.

– А ты поверил, да? – усмехнулся Хан.

– А че, нет? – Серега посмотрел на меня.

– Ты у него спроси, – пожал плечами Хан.

Они оба посмотрели на меня.

– Я тогда пошутил, – сказал я.

– А ты поверил, Серый, – Хан изобразил глумливое сочувствие.

– Да мне пофиг, – сказал Серега, принимая мяч от Юрки.

«Молодец, – подумал я, – не повелся!»

– Юрка, а тебе Славка рассказывал ведь, что он видел сам, вживую, как Денг и Фрилэнд играют?

Юрка кивнул. Он молчаливый, потому что заикается.

– Славка потом прикалывался. Говорил, заика повелся как лох.

Ну вот этого уже точно не было! Не называл я Юрку заикой. Про Денга и Фрилэнда, да, действительно, как-то так само получилось, я уже и забыл. Но Юрку я точно никогда заикой не обзывал.

Я сразу двинул Хану в зубы. Он увернулся. Мы повалились на пол. Юрка с Серегой расступились, чтобы не мешать нам. Это не принято.

Только когда Арсен Миносович вышел из своей кондейки, они стали делать вид, что хотят нас растащить.

Удивительное дело. После драки мы с Ханом опять как бы подружились. Не сразу, конечно. Я сам не знаю, как так получилось. Наверное, потому что смешно было. Хан ходил с фингалом под правым глазом, а я с фингалом под левым.

– О! Два друга! – тут же окрестила нас наша математичка. Она считает себя остроумной.

Сначала синяки у нас были темные, потом полиловели, а потом у обоих стали грушево-зеленого цвета. И, глядя на эти синяки, я подумал, что это ведь очень странно, что мы с Ханом оба люди! В нас одинаково происходят всякие процессы, даже вот эти с синяками. То есть я и раньше знал, что все мы люди, конечно, но эти два синяка нас как-то ближе породнили с Ханом.

В общем, теперь у нас нормальные отношения. И никто больше никого не подкалывает. И снова Хан играет у меня в команде. А вот Юрка, похоже, все-таки обиделся. И Серега тоже как-то по-другому стал смотреть. Я ему на прошлой контрольной предложил сделать его вариант. Он сказал: «Не надо». Ну ладно, думаю, как хочешь.

Теперь тот пруд, возле которого мы гуляли осенью с отцом, давно замерз и так засыпан снегом, что и не догадаешься.

Я увидел его из окна, когда зашел в гости к Жустику. А может, это другой пруд. Жустик игроман и кличку свою поэтому получил. Он так называл джойстик – «жустик». Его даже лечили. После этого Жустик стал вообще психованный. И его снова отдали лечить, теперь уже от психа. И сейчас Жустик слегка тормоз. «Я склонен к немотивированным поступкам, – с гордостью говорит он. – У меня так в медкарте написано». Ему даже комп вернули в комнату. Перепугались после того, как он однажды залез на высоковольтную опору.

– Как ты туда вообще залез? – спрашивает его Хан.

– А чего тут сложного?

– Ну, высоко же, страшно, – подначивает Баллон.

– Нет. Ни фига не страшно. Интересно.

– А если б тебя током шарахнуло? – говорю я.

– Я как раз и хотел проверить.

То есть мотивация в поступках Жустика есть, но идиотская. И это нормально для человека, который всерьез мечтает стать трансформером.

Хан его иногда подкалывает, делает вид, что не может запомнить:

– Кем ты, говоришь, Жустик, стать хочешь? Трансгендером?

Баллон давится пивом.

– Не, щас это нормально, – вступается Грек, – католическая церковь даже разрешает.

– Вот!