Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

Переход к новому сюжету мог произойти и по ассоциации между частными вопросами, возникавшими в ходе следствия. Например, 27 февраля такая связь возникла между вопросами о том, говорила ли Жанна своим людям о ранении, которое она получит во время снятия осады с Орлеана, и о том, знала ли она сама об этом заранее[528]. Та же ситуация повторилась 3 марта, когда судьи пытались узнать, что именно говорила девушка в момент неудачного прыжка из башни замка Боревуар и не была ли она при этом так разгневана, что поносила имя Господа[529]. А 15 марта, спрашивая, не применили ли святые Екатерина и Маргарита к ней силу в качестве наказания за этот проступок, они сразу же уточнили, не совершила ли Жанна в принципе какого-нибудь преступления, за которое полагается смерть[530].

И все же чаще всего поводом для смены сюжета становился ответ Девы на тот или иной предыдущий вопрос: она как будто провоцировала своих судей, подталкивала их к совершенно определенной направленности следствия и, соответственно, интерпретации фактов. Примеры подобных логических «связок» в материалах дела встречаются постоянно. Так, 22 февраля девушку спросили о том, чему учил ее «голос», явившийся к ней в Домреми. В ответ последовал подробный рассказ о путешествии в Вокулёр, которого потребовал от нее ангел, о встрече с капитаном Бодрикуром и об отъезде в Шинон «в мужском платье и с мечом». Вполне естественно, что следующий вопрос судей касался именно последнего уточнения: «По чьему совету она надела мужской костюм?»[531]. Замечание Жанны о том, что она всегда поступает в согласии с волей Бога, сделанное 24 февраля, сразу же спровоцировало вопрос, не «голос» ли посоветовал ей бежать из тюрьмы[532]. Десятого марта рассказ девушки о «знаке», который она дала королю и который отныне хранится в его сокровищнице, вызвал закономерный интерес: «Это золото, серебро, драгоценный камень или корона?»[533].

Особенно ярко, однако, подобная логика построения допросов проявила себя в тех случаях, когда речь заходила о колдовстве. Своими собственными словами Жанна как будто давала материал для все новых и новых подозрений в том, что она является «обычной» ведьмой. Уже на первом допросе 21 февраля 1431 г., когда судьи занимались выяснением личности обвиняемой, расспрашивая ее о происхождении, родителях, обстоятельствах крещения и о ее возрасте[534], девушка рассказала, что трем известным ей молитвам – Pater Noster, Ave Maria и Credo – ее научила мать и, кроме матери, в вере ее никто не наставлял[535]. Судьи, естественно, сразу же потребовали подтвердить эти знания и прочесть Pater. Но Жанна отказалась, заявив, что сделает это только на исповеди[536]. В столь категоричном отказе состояла ее первая – но далеко не последняя – ошибка, ибо невозможность публично произнести текст молитвы, с точки зрения людей XV в., являлась одной из отличительных черт «настоящей» ведьмы, боявшейся перепутать слова и тем самым выдать себя[537].

На втором допросе, последовавшем 22 февраля, Жанна отказалась отвечать на вопрос, причащалась ли она в иные дни, кроме Пасхи. Вместо этого она начала рассказывать судьям о своих «голосах», сообщив, в частности, что при первом их появлении она сильно испугалась[538]. Это заявление было также расценено судьями как верный признак ее колдовских наклонностей и дало повод затронуть одну из самых важных для них тем – об отношениях обвиняемой со святыми. Их следующие вопросы (каким образом она видела свет при их появлении; чему учили ее «голоса» и т. д.) были, на мой взгляд, логически связаны именно с этим необдуманным ответом и направлены на выяснение того, не являлись ли ее «святые» обычными демонами, посланными Нечистым. В том же ключе можно интерпретировать и сообщение Жанны о ее визите к герцогу Лотарингскому, который, принимая девушку за опытную деревенскую знахарку, хотел узнать, как ему поправить здоровье: для судей одного упоминания подобной просьбы было достаточно, чтобы увидеть в обвиняемой ведьму[539].

Двадцать четвертого февраля у Жанны попытались узнать, почему, по ее мнению, Господь может не одобрить ее правдивые ответы на вопросы следствия[540]. Девушка возразила, что некоторые из откровений, которые она получает посредством своих «голосов», касаются не ее лично и уж тем более не судей, но самого короля. И она очень хочет, чтобы тот о них узнал[541]. Это последнее замечание сразу же повлекло за собой логический вопрос, не может ли она подчинить себе «голос», дабы он передал ее сообщение по назначению[542]. Как свидетельствуют материалы ведовских процессов XIV–XV вв., идея о наличии у ведьмы или колдуна своего личного демона, «запертого» в зеркале, кольце или каком-то ином амулете и используемого для самых различных нужд, была весьма распространена в Европе[543]. Именно на этом «знании» и основывались руанские судьи, задавая свой вопрос.

Столь же распространенное мнение о магических свойствах мандрагоры, полезной как для наведения любовного приворота, так и в обретении богатства[544], оказалось задействовано следствием на допросе 1 марта. Жанна, категорически отрицавшая наличие у себя этого корня, тем не менее допустила досадную оговорку. Она не только вспомнила, как слышала в детстве о росшей в Домреми мандрагоре, но и уточнила, что это «опасная и злая вещь» (res periculosa et mala)[545]. Ее неосторожные слова позволили судьям развить тему в нужном им направлении: уточнить, что мандрагора произрастала рядом с Деревом Фей и что служит она для получения богатства[546], а также убедиться, что их обвиняемая прекрасно разбирается в различных видах колдовства.

Наконец, 15 марта еще одно необдуманное замечание Жанны о том, что ее «голоса» суть «добрые духи»[547], дало ее судьям возможность задать, очевидно, самый важный для них вопрос. Основываясь на идее Блаженного Августина о демонах, способных принимать облик ангелов, они поинтересовались: «А если дьявол примет форму и вид доброго ангела, как она узнает, хороший это ангел или плохой?» Не слишком уверенный ответ обвиняемой мог лишь укрепить судей в их подозрениях[548].

Примеров, когда сами ответы девушки «подсказывали» ее противникам дальнейшую тактику, слишком много, чтобы приводить их все. С обвинением в колдовстве в той или иной степени оказалась связана, с моей точки зрения, бóльшая часть вопросов, заданных Жанне как на публичных заседаниях, так и на закрытых сессиях, проводившихся в тюрьме[549]. Эти вопросы вовсе не были случайными – напротив, они легко группировались по темам и были призваны составить у окружающих совершенно определенное мнение об обвиняемой.

4.2. Обвинение в колдовстве

С точки зрения судей, перед ними находилась типичная ведьма со всеми присущими ей