Деревенские истории (сборник рассказов) - Михаил Геннадьевич Кликин

знакомых много. Думаю, в город податься. Может, в Москву даже... Только там деньги нужны будут... А у вас ещё что-нибудь вроде этого крестика есть?

- Найдем...

Трактор скатился с насыпи шоссе и, подпрыгнув, въехал в глубокую колею грунтовой дороги.

- Долго нам еще ехать?

- До темна успеем.

Солнце только клонилось к западу. По лугам и заброшенным полям ползли тени облаков, а из-за зубастой полосы леса медленно выбиралась огромная иссиня-чёрная туча.

- Опять дождь будет, - вздохнула баба Маша и, помолчав, неожиданно для себя принялась рассказывать историю о липе, посаженной братом Фёдором перед уходом на фронт. Рык дизеля глушил ее слова; она почти кричала, чтобы быть услышанной, и оттого обычный рассказ её сделался похожим на отчаянную жалобу.

Гроза началась, когда они въехали в лес. Совсем близко сверкнула молния, оглушительно рявкнул гром, грянули по крыше жёсткие струи ливня. За считанные секунды трактор погрузился в густую тьму и будто бы даже увяз в ней.

И баба Маша кричала, надрывая уже севший голос:

- Места у нас глухие, особенные! И лес этот не простой. Даже по дороге чужой человек может не пройти! Заплутает! Тут у нас недавно сбежавшие бандиты без следа сгинули!..

Трактор размеренно покачивался и будто плыл вне времени, вне пространства, переходя из одного мира в другой.

По сторонам двигались едва угадываемые чёрные фигуры: то ли кажущиеся живыми кусты и деревья, то ли замороженные волшебством лесные чудовища. Свет фар и вспышки молний выхватывали из иссечённой струями мглы тянущиеся к машине уродливые сучья-лапы и клонящиеся к ней стволы-туловища.

Наташка вдруг вспомнила, что вот так же - погружаясь в шевелящуюся тьму под грохот электрических разрядов - работала машина времени в каком-то старом фантастическом фильме, который она видела однажды по телевизору. Ей стало жутко.

Очередная вспышка молнии на миг высветила размытую дорогу. Наташка взвизгнула: ей показалось, что на обочине, прислонившись к призрачно-белой берёзе, стоит огромное, фигурой похожее на человека чудище и размеренно, словно машина, машет рукой трактору.

Вцепившаяся в руль баба Маша быстро глянула на девчонку, крикнула, широко разевая неровный беззубый рот:

- Ты не бойся! Это Иван Иванович с нами здоровается! - Её морщинистое лицо, подсвеченное снизу тусклым светом приборной доски, казалось уродливым и мёртвым, словно резиновая маска.

Наташка зажмурилась, запищала и тихо поползла вниз, на холодное дно кабины.

* * *

Остальное было как во сне: непонятная суматоха, шум, темнота, чьи-то руки, ласковые голоса:

- Экая красавица... Конфету-то ты ей сразу дала?

- Да.

- Когда подействовала?

- Недавно, должно быть.

- Голову, голову ей придержи... Пей, милая, пей...

Что-то сладкое и пахучее лилось в горло, текло на подбородок.

- Ты глотай, милая... А теперь вставай... И пошли, пошли... Держись за меня... И-и, раз ножкой... И-и, два другой...

Ее поддерживали с двух сторон, ей помогали шагать. Она была как пьяная - мысли путались, ноги заплетались, перед глазами всё плыло, качалось, дрожало - и это было очень смешно.

- Улыбается, красавица... Вот и правильно. Посмейся, посмейся...

Её привели в тёплое и светлое место. Раздели. Заставили сесть.

- Ручку, ручку подними... Теперь ножку давай сюда... Вот, хорошо. Вот, умница...

На неё лили горячую воду, её окунали, оттирали, намыливали. Потом её завернули в нечто большое и мягкое, сунули в рот что-то вкусное и рассыпчатое.

Ей хотелось спать.

Но чужие руки неустанно тормошили её, а добрые голоса всё что-то от неё требовали:

- Жуй... Одевайся... Пей... Встань... Ляг...

Потом она долго куда-то падала и слушала, слушала, слушала дурманящий ласковый голос:

- Невеста... Ну чистая невеста...

* * *

К утру буря стихла.

Накинув на плечи мужнину фуфайку, баба Маша вышла посмотреть на липу. Несколько раз обошла она колодец и поваленное дерево, а потом заметила в траве у корней два слабеньких ростка с листьями-сердечками. И на душе разом потеплело.

- Вот как славно-то! Теперь уж Иван Иванович о вас позаботиться, не даст пропасть...

Натужно проскрипели ворота соседского двора - Любаша выпускала кур. Баба Маша направилась к ней, крикнула издалека, едва миновав ржавый остов комбайна:

- Не пора ли?

- Пора! - откликнулась соседка.

Утро выдалось чистое и звонкое - словно фужерное стекло. Солнце ещё только собиралось показать из-за деревьев выгнутый бордовый край, и по светящемуся небу будто слабый марганцовый раствор растёкся, обильно напитав рыхлую вату облаков. За околицей щедро считала чьи-то годы жизни кукушка, в огороде трещали налетевшие из леса сороки, а на дворе бабы Маши надрывно и неумело пробовал голос молодой петушок...

Они встретились у дровяного сарая: баба Люба вела Наташку под руку.

- Как она? - тихо спросила баба Маша.

- Хорошо...

Одетая в долгую белую рубаху Наташа едва переставляла ноги. Глаза с огромными зрачками словно мутной пленкой были затянуты.

Баба Маша взяла девушку под локоть, прижала к себе.

- Пойдём, что ли? - неуверенно зачем-то спросила баба Люба.

- Пойдём...

Медленно шли они по росистой траве через тихую деревню: мимо кривенькой избы Васьки Лихачева, мимо завалившихся хорóм Петра Петровича Варломеева, мимо крепкого еще дома Федота Солдатенкова, мимо заросшего крапивой участка, где когда-то было хозяйство братьев Нефёдовых.

Шли к стоящей на пригорке сосне.

- А я тесто для оладий поставила, - тихо сказала баба Маша, крепко держа расслабленную руку девушки. - В аккурат к обеду напеку.

- А я пирогов с грибами на ужин думаю сделать.

- И молочко парное будет, и сметана.

- Варенья два дня назад наварила.

- Будет, что на стол поставить.

- Найдём...

Они взобрались на пригорок и остановились, осматриваясь. Близкий лес дышал туманом, зябко вздрагивал, сбрасывая с отяжелевших крон остатки ночного дождя и утреннюю росу.

- Ты попридержи её пока, - сказала баба Люба и, наклонившись, подняла с земли обрезок стальной трубы.

Баба Маши кивнула и, зайдя Наташе за спину, крепко её обняла.

Баба Люба шагнула вперед. Помедлила чуть, собираясь с духом, потом широко размахнулась и ударила обрезком трубы по ржавому лемеху, висящему на остром обломке соснового сучка.

Лязг разбил стеклянное утро.

Баба Маша почувствовала, как вздрогнула Наташа.

Вереща, сорвались с оград перепуганные сороки.

Осеклась, умолкла кукушка.

И снова баба Люба ударила металлом по металлу, заставляя эхо зайтись в истеричном плаче.

И еще раз.

И еще...

- Тихо, девка, тихо, - увещевала задергавшуюся Наташку баба Маша. - Всё хорошо, и крестик я тебе сегодня же отдам, и покормим мы тебя, и