Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань

– Вот бы здесь постираться!

Осень. Мать ведь впервые приехала в Шэньчжэнь именно осенью прошлого года. И снова должна была приехать осенью.

Но побудем по осени еще немного в родном краю. Опали уже листочки столетнего грецкого ореха, пристроившегося рядом с нашим домом. От серебристого тополя позади дома остался только один белый ствол, прямой, как кисть для каллиграфии. Все листья он сбросил нам на крышу, и отцу пришлось несколько дней потратить на то, чтобы привести все в порядок. Мать постоянно задавалась вопросами: не загнулся ли еще у нас на родине тот самый дикий виноград, как из сказки, который она собирала для меня маленькой[44]? Дала ли уже ягодки хольбелия, что обычно на кладбище растет? На белых стенах главного дома так и остались гвоздики, на которых мать вешала высушенные на солнце плоды хурмы. Красивое это было зрелище, когда по осени белую стену украшали многочисленные вязанки хурмы. Когда становилось чуточку прохладнее, хурма покрывалась инеем, и казалось, будто ее припорошило снегом. Мать всегда восторгалась белой-пребелой под лучами солнца хурмой. Было в этом зрелище какое-то умиротворение. На крыше кухни мы часто сушили сою, рапс, арахис… Когда наступала пора сбора урожая сладкого картофеля, мать выпаривала клубни, очищала их от шкурок и оставляла сушиться на солнце. Когда мне было одиноко, я часто забиралась по деревянной лесенке на крышу, ложилась на спину, скрещивала руки под подушкой, что лежала у меня под головой, и глядела на облака. Облачка в небе постоянно меняются и рассеиваются. Немало, наверно, историй я напридумывала в детские годы, разглядывая небо.

В Шэньчжэне по осени сбора плодов не бывает. Даже манго с деревьев, растущих вдоль дороги, кушать нельзя. Зато в супермаркете мать отводит душу и закупается рассадой сои и фасоли. Мать умудрилась на примитивной кухоньке, в которой и одного квадратного метра нет, пристроить сою и фасоль в сосуды, устроенные из пробитых кончиками иглы бутылок из-под минералки. Самодельные грядки сверху накрываются влажным полотенчиком, под которым семена дают всходы. Часто мать выбегала из дома, забыв подлить воды своим бобовым, полагаясь на то, что я, уходя позднее, не забуду их полить. Под присмотром матери бобы росли и цвели пышным цветом. Всю осень у нас на столе были свежайшие благоухающие ростки.

В тот день, когда родители возвращались на родину, мы сидели за квадратным столиком с мраморной столешницей и обедали. В этом студеном квадратике скрывается один из сюжетов о том, как наша семья пыталась разбогатеть.

В молодости все надежды мать возлагала на четырехлетнюю меня и трехлетнего братика. Секретарь партячейки как-то спросил у матери:

– Чуньсян, иероглифы, которые ты знаешь, по пальцам пересчитать! Куда твоим деточкам-то в школы?

Мать ответила:

– Так именно потому, что я ничего не знаю, дети и пойдут в школы!

Родители довели нас от «малой школы» до «большой школы» – из начальной школы в университет – и из деревни через уездный центр и провинциальный центр до самого Шэньчжэня. И за всем этим скрывалась иллюзия того, что мы исполняем их мечты.

Мать ухватывалась за любую возможность подзаработать денег. Где-то в 2000 году у наших односельчан случилась коллективная истерия. Каждый хотел быстро разбогатеть. Именно в том году мать вступила на путь поденной работы.

А все началось с того, что пользовавшийся в деревне особым авторитетом врач обнаружил у себя на наделе камень, который сверкал, подобно жемчугу, и был скользким и холодным на ощупь. Бывалые люди подсказали, что это не просто камень, а мрамор, да и, возможно, это не просто отдельный камушек, а верхушка целой глыбы. Новость об этом открытии разлетелась благодаря многим десяткам, а то и сотням голосов, и приехал к нам с зондом господин из Хэнани, который научными средствами обосновал, что наша гора была одной сплошной нераскопанной мраморной каменоломней.

Молва гласит, что сведущий в горном деле хэнаньский господин[45] занес в финансовое управление уездной управы мешок купюр. Вскоре к нам в деревню хэнаньские господа стали заезжать целыми пачками. В те времена внутрь континента, в том числе к нам в горные районы Шэньси, совсем не задували те морские бризы, которые раздували парус экономики Китая. Молодые и сильные люди по большей части не покидали родных мест, а занимались сельским хозяйством. И тут разом налаженная жизнь, организованная вокруг земледельческих работ, застыла в ожидании, что у нас вот-вот из ниоткуда забьет ключом персиковый источник. Каждый верил, что прибывшие в наши места начальники при деньгах и с нами поделятся богатством. Вся деревня – мужчины и женщины, стар и млад – оказалась подряжена на работы по устройству дорог, строительству зданий и разработке полезных ископаемых. Наши мать с отцом тоже присоединились к всеобщему ажиотажу. Тогда отец ежедневно зарабатывал по 20 юаней, мать – по 15.

– В те дни у нас будто разом снова подняли коллективную экономику, – замечает мать.

Однако мечты о богатстве улетучились гораздо быстрее, чем можно было бы предположить. Через год с лишним после начала раскопок вскрылось, что мрамор наш весьма посредственного качества, покупать его никто не хотел. И тогда в единый миг затихли все машины, а хэнаньские господа отбыли восвояси. Брошенные устройства и механизмы сдали на металлолом, а нарезанный мрамор деревенские разнесли по домам. И даже сегодня по возвращении домой нам сразу бросаются в глаза осколки мечтаний о богатствах: обвалившаяся наполовину глинобитная стена, неизвестно сколько времени валяющиеся на откосе стальные трубы, водяные бочки и профлисты и, разумеется, кучи никому ненужного низкопробного мрамора, наваленные на заброшенном участке. Главный бич былых чаяний – во время обильных ливней в нашей речке среди глины часто наносит обломки этой породы. Так что даже по прошествии многих лет селевые потоки, вызванные раскопками в стремлении словить быструю наживу, продолжают губить местную природу и не дают нам восстановиться.

Большие надежды по веснам и осеням покинули более никому ненужную деревушку. Серия несчастий, которую на нас навлекла одна случайно обнаруженная глыба, вечно наводит меня на мысли о Макондо – городе, который Габриэль Гарсия Маркес описал в романе «Сто лет одиночества». С организацией банановой плантации в Макондо все начинает меняться, но в итоге все возвращается на круги своя. И точно также, как в ситуации с жителями вымышленного Макондо, реальные события глубоко преобразили