Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

атрибутами и характеристиками. Прежде всего речь шла о магических знаниях, полученных Жанной по наследству: об этом свидетельствовал весь комплекс вопросов о деревне Домреми, местных феях, их Дереве и обрядах, связанных с ним.

Феи, по мнению профессиональных демонологов, светских и церковных судей XV в., довольно сильно отличались от таинственных, но добрых по своей природе созданий, населявших сказки и рыцарские романы прошлого[550]. Отныне они считались совершенно реальными существами, обитавшими рядом с людьми, но, безусловно, связанными с потусторонним миром. Они были посланницами дьявола, способными причинить человеку один лишь вред – если, конечно, он не становился их верным адептом. Именно описания регулярных встреч фей (с участием или без участия людей) в лесах, горах и прочих таинственных местах, заимствованные из художественных произведений, в средневековой демонологической теории были использованы для создания образа шабаша ведьм[551]. Таким образом, праздник у Дерева Фей, каждый год проходивший в родной деревне Жанны, легко интерпретировался в сходном ключе.

О том же свидетельствуют и «уточняющие» вопросы судей. Они не единожды интересовались у обвиняемой: добрые или злые духи эти феи[552]; кто с ними путешествует по воздуху (qui vadunt, gallice en l’erre avec les fees)[553]; оставляла ли Жанна на Дереве гирлянды цветов им в подарок[554]; была ли ее крестная, лично видевшая фей (Fatales dominas, gallice les faees), повитухой (sapiens mulier) и, следовательно, ведьмой (sortilega)[555]. Именно от крестной девушка и могла, по мнению судей, воспринять необходимые магические знания. Наследственность всегда считалась первым условием, позволяющим признать женщину ведьмой, ибо репутация человека прежде всего основывалась на репутации его семьи, ближайших родственников и друзей: мать или отец, сожженные по обвинению в колдовстве, автоматически усиливали обвинения, выдвинутые против сына или дочери[556].

Наследственные магические знания, позволявшие женщинам (а в некоторых случаях и мужчинам) лечить болезни, находить пропавшие вещи и людей, совершивших преступление, или принимать роды, представляли собой так называемый «деревенский» тип колдовства, весьма распространенный в самых разных странах средневековой Европы[557]. Подобные же «умения» судьи пытались приписать и Жанне д’Арк: ей задавали вопросы и о поиске пропавших вещей (например, меча, найденного по ее указанию за алтарем церкви в Сент-Катрин-де-Фьербуа[558]); и об изготовлении магических амулетов – знамени и колец[559]; и о незаконном освящении этих предметов в церкви[560]; и о поисках людей, совершивших преступления (судьи считали, что Жанна открыла окружающим правду о некоем священнике и его сожительнице[561]); и об исцелении людей при помощи «магических» колец[562]; и даже об оживлении умерших (новорожденного младенца в Ланьи)[563].

Однако помимо проблем, связанных с традиционной магией и хорошо знакомых французским судьям XIV–XV вв., в материалах дела Жанны д’Арк можно выделить и другую группу вопросов, имевших отношение, скорее, к «ученой» концепции колдовства[564].

Собственно, намек на такое понимание запретных магических практик содержался уже в вопросах о Дереве Фей и празднике в их честь: приношения феям (т. е. демонам, в интерпретации руанских судей), обильное угощение, танцы – все это считалось обязательными элементами практически любого известного нам по ранним ведовским процессам описания шабаша[565]. Воспринимая фей как пособников дьявола, судьи, естественно, в том же ключе пытались интерпретировать и «голоса», являвшиеся Жанне (в которых сама она видела архангела Михаила, свв. Екатерину и Маргариту)[566]. С этой точки зрения совершенно логичными оказывались постоянно повторявшиеся вопросы, добрые или злые эти «голоса»[567], являются они ангелами (angeli) и/или святыми (sancti vel sancte) или нет[568], как она поняла, что это небесные силы[569], и т. д. Судьи пытались убедить Жанну и окружающих в том, что речь идет именно о демонах[570], из чего проистекали соответствующие вопросы о материальности «голосов» (которые не могли быть видимы и осязаемы, если бы являлись Божественными созданиями)[571]; об объятиях и поцелуях, которыми девушка с ними якобы обменивалась и которые более всего напоминали клятву верности, приносимую на шабаше дьяволу[572]; о температуре их тела (ибо считалось, что Сатана и его демоны холодные на ощупь)[573]; о самостоятельном вызове «голосов», идентичном вызову Нечистого или демонов[574]; и даже об их запахе, поскольку, как хорошо было известно в XV в., дьявол и его приспешники пахли плохо, в отличие от настоящих святых[575].

Весьма характерным, с точки зрения «ученой» концепции колдовства, был и вопрос о том, испытывала ли Жанна страх при встрече со своими «голосами». Ответив утвердительно, девушка явно усугубила свое положение, поскольку страх перед Нечистым или его представителями являлся устойчивым топосом французских ведовских процессов, как светских, так и церковных[576]. Как, впрочем, и договор, заключаемый новыми членами «секты» лично с дьяволом или с его подручным-демоном: Жанну дважды спрашивали о наличии у нее неких «писем» (licteras), якобы полученных от «голосов»[577].

Важными, на мой взгляд, представляются и вопросы о «личных» отношениях, связывавших Деву с ее святыми: о невозможности кому бы то ни было рассказать об их визитах (как невозможно было «ведьмам» и «колдунам» рассказывать о своих посещениях шабаша)[578]; о запрете, наложенном «голосами» на Жанну, которой якобы не разрешалось отвечать на вопросы в суде[579]; об избиении как о предполагаемом наказании за непослушание (что, если довериться словам обвиняемых, регулярно происходило с ними на шабаше)[580]; об обязательном исполнении приказов «голосов» и полагающемся за это вознаграждении (что в равной степени предусматривалось договором между дьяволом и его адептами)[581].

Наконец, вопросы о знакомстве с братом Ришаром и Екатериной из Ла-рошели, объявленными молвой колдуном и ведьмой[582], настраивали и самих судей, и окружающих на восприятие этой троицы как настоящей ведовской секты, тем более что две ночи подряд Жанна и Екатерина пытались вместе увидеть некую «белую даму» (domina alba), навещавшую последнюю[583].

Таким образом, из вопросов, задаваемых на процессе, а также (и даже, может быть, в большей степени) из ответов Жанны д’Арк складывалось, как кажется, вполне законченное, логически обоснованное обвинение в занятиях колдовством, никоим образом не противоречившее папскому законодательству и полностью подпадавшее под юрисдикцию Инквизиции.

4.3. Иные преступления «против веры»

Столь целостная картина не исключала тем не менее вопросов, посвященных другим преступлениям, направленным против христианской веры. Наиболее четко и кратко оказывались при этом изложены соображения, касавшиеся приверженности Жанны д’Арк Схизме: обсуждению проблемы одновременного существования сразу трех пап и необходимости подчиняться лишь одному из них было отведено заседание 1 марта[584]. Точно так же 3 марта судьи уделили специальное внимание идолопоклонничеству.