«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

зло таится в человечестве глубже, чем предполагают лекари-социалисты, что ни в каком устройстве общества не избегнете зла, что душа человеческая останется та же, что ненормальность и грех исходят из нее самой…» (XXV, 201).

«Зло заложено в глубине человеческой природы, в ее иррациональной свободе, в ее отпадении от природы божественной, оно имеет внутренний источник»[163], – замечает об этой позиции Достоевского Бердяев. И именно ради утверждения свободы человека ему нравственно необходимо наказание как путь возвращения к Богу: «Человек сам не может примириться с тем, что он не ответствен за зло и преступление, что он не свободное существо, не дух, а отражение социальной среды…»[164].

О необходимости наказания, соразмерного преступлению, писал и Достоевский: «Не хотел бы я, чтобы слова мои были приняты за жестокость. Но всё-таки я осмелюсь высказать. Прямо скажу: строгим наказанием, острогом и каторгой вы, может быть, половину спасли бы из них. Облегчили бы их, а не отяготили. Самоочищение страданием легче, – легче, говорю вам, чем та участь, которую вы делаете многим из них сплошным оправданием их на суде. Вы только вселяете в его душу цинизм, оставляете в нем соблазнительный вопрос и насмешку над вами же. Вы не верите? Над вами же, над судом вашим, над судом всей страны! Вы вливаете в их душу безверие в правду народную, в правду Божию; оставляете его смущенного… Он уходит и думает: “Э, да вот как теперь, нету строгости. Поумнели, знать. Боятся, может. Значит, оно можно и в другой раз так же. Понятно, коли я был в такой нужде – как же было не своровать”» (XXI, 19). Иными словами, по Достоевскому, юридическая ответственность за преступление есть нравственное требование самого преступника[165].

Примечательно, что эту же мысль высказал и А. Ф. Кони в своих воспоминаниях о Л. Н. Толстом. Он описал случай из собственной практики, который лег в основу «Воскресения». Суть такая: клиент Кони, молодой человек, некогда соблазнил девушку, она стала проституткой, совершила кражу, ее судили, а ему довелось быть присяжным. И во время суда он ее узнал, счел себя виновным перед ней, и, надеясь искупить вину, решил на ней жениться. «Можно себе представить, что пережил он, прежде чем решиться пожертвовать ей во искупление своего греха всем: свободой, именем и, быть может, каким-либо другим глубоким чувством. Вот почему так настойчиво требовал он осуществления того своего права, которое великий германский философ называет правом на наказание»[166]. Хотя этот рассказ знаменитый адвокат включил в свои воспоминания о Толстом, «право на наказание» – мысль очень достоевская.

По Достоевскому, преступление может совершить только личность. Бердяев в связи с этой философской основой криминального сюжета у Достоевского выводит очень важную для нашего сюжета формулу: «Если существует человек, человеческая личность в измерении глубины, то зло имеет внутренний источник, оно не может быть результатом случайных условий внешней среды. И соответствует высшему достоинству человека, его богосыновству думать, что путь страдания искупает преступление и сжигает зло»[167]. Слово «богосыновство» отражает и сюжет нашей книги – сюжет, в котором мы обосновываем, что зло – нечто большее, чем порождение внутреннего порока или порока внешнего, что оно – состояние человеческого духа в отсутствие отца, внешнего или внутреннего.

Герои Достоевского приходят к мыслям о богооставленности в периоды наибольшего внутреннего упадка, и сюжет про каждого из них – сюжет не Иова, а блудного сына, который сам оставил отца, но не хочет себе в этом признаваться и вину за свою «оставленность» перекладывает на родителя.

«Всякий толкует и учит по-своему»

В середине 60-х годов XIX века в России зачитывались книгой «Жизнь Юлия Цезаря» императора Наполеона III (племянника Бонапарта). В ней на основе «научных теорий» (в основном дарвинистической) доказывалось право «сильной личности» нарушать любые нравственные нормы, обязательные для «обыкновенных» людей. Эта идея обрела не только нравственное, но и псевдонаучное обоснование: ведь если среда определяет человека, то, чтобы улучшить человека, нужно улучшить среду, и ради такого благого дела кто-то «особенный» имеет право кем-то «обыкновенным» пожертвовать.

Эту мысль мы встречаем, например, в письме Белинского Боткину от 8 сентября 1841 года: «…воспитание всегда делает нас или выше, или ниже нашей натуры, да, сверх того, с нравственным улучшением должно возникнуть и физическое улучшение человека. И это сделается чрез социальность. И потому нет ничего выше и благороднее, как способствовать ее развитию и ходу. Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастию. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов»[168].

Вот как оправдывает разделение на особенных и обыкновенных людей Герцен: «Наша цивилизация – цивилизация меньшинства, она только возможна при большинстве чернорабочих. Я не моралист и не сентиментальный человек; мне кажется, если меньшинству было действительно хорошо и привольно, если большинство молчало, то эта форма жизни в прошедшем оправдана. Я не жалею о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтоб сделать возможным Гёте, и радуюсь, что псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина»[169].

Еще радикальнее высказывается о влиянии среды на человека Чернышевский: «Человеческой натуры нельзя тут ни бранить за одно, ни хвалить за другое; всё зависит от обстоятельств, отношений (т. е. учреждений. – Г. С.). Если известные отношения имеют характер постоянства, в человеке, сформировавшемся под ними, оказывается сформировавшеюся привычка к сообразному с ними способу действий. Потому можно находить, что Иван добр, а Пётр зол; но эти суждения прилагаются только к отдельным людям, а не к человеку вообще, как прилагаются только к отдельным людям, а не к человеку вообще понятия о привычке тесать доски, уметь ковать и т. д. Иван – плотник, но нельзя сказать, что такое человек вообще: плотник или не-плотник; Пётр умеет ковать железо, но нельзя сказать о человеке вообще: кузнец он или не-кузнец. Тот факт, что Иван стал плотником, а Пётр кузнецом, показывает только, что при известных обстоятельствах, бывших в жизни Ивана, человек становится плотником, а при известных обстоятельствах, бывших в жизни Петра, становится кузнецом. Точно так при известных обстоятельствах человек становится добр, при других зол»[170].

Кроме упомянутых выше авторов, Раскольников из «Преступления и наказания» мог бы читать еще и такие книги:

• «Единственный и его собственность» (1844) Макса Штирнера. Суть этой философской работы в том, что человек сам определяет для себя, что такое закон, мораль и честь. Это очень напоминает идеи, которые позже развивал Раскольников, не так ли?

• «Происхождение видов» (1859) Чарльза Дарвина, где естественный отбор –