Царь. Книга 1 - Никита Хорошев

Большой Дворецкий приказ, который он контролировал, управлял огромными землями, приносил колоссальные доходы, и многие хотели этот кусок себе. Шуйские, Бельские, другие влиятельные семьи — все они точили зубы на этот пирог, мечтали прибрать к рукам этот источник богатства. А может, наоборот, Тучков-Морозов о всём прекрасно догадывался и пытался своими речами откреститься от покойницы, сообщая всем вокруг: я готов к сотрудничеству, я с вами, я не враг вам. Я не из партии нетитулованных московских родов, не из сторонников регентши. Я готов служить новым хозяевам, лишь бы сохранить своё положение.

Служба наконец закончилась, после долгих часов стояния, молитв и песнопений. Гроб с телом матери вынесли из собора, понесли к месту погребения — в усыпальницу под храмом, где покоились останки других великих княгинь. Тяжёлый, обитый чёрным бархатом гроб качался на плечах дюжины монахов, что медленно несли его. Я шёл следом за гробом, как и полагалось государю и сыну. Шаги мои были короткими, детскими, ноги едва поспевали за процессией, но я держался прямо, не сгибаясь под тяжестью одежд, не проявляя признаков усталости.

Бояре шли за мной гурьбой, шумной процессией в сотни человек. Слышал их шаги, тяжёлые, грузные, стук каблуков по каменным плитам. Слышал их дыхание — хриплое, напряжённое от долгого стояния. Слышал их шёпот — приглушённый, но не умолкающий ни на мгновение. Чувствовал их взгляды на своей спине — оценивающие, расчётливые, жадные. Они смотрели на меня и прикидывали, сколько времени у них есть, сколько лет продлится моё малолетство, как долго они смогут править от моего имени.

Гроб опустили в усыпальницу на толстых верёвках, медленно, осторожно, стараясь не грохнуть о каменное дно. Митрополит прочитал последнюю молитву, окропил могилу святой водой, размахивая кадилом, из которого валил густой дым. Певчие запели «Вечную память», их голоса эхом разносились по сводам храма. Голоса их звучали торжественно, скорбно, но без настоящей печали, без искреннего горя. Это была работа, ремесло, исполнение обязанностей — не больше, не меньше.

Всё было правильно, чинно, по обряду. Но фальшиво. Насквозь фальшиво. Как театральное представление, где актёры играют роли, но никто не верит в происходящее на сцене.

Выйдя из монастыря, я остановился у крыльца, заставив следовавших за мной бояр сделать то же самое. Встал на самом краю широких каменных ступеней и замер. Остановился и посмотрел на Москву, что расстилалась передо мной, раскинувшись во всей своей по-весеннему грязной, холодной, но живой красе.

Москва молчала.

Город не хотел оплакивать нелюбимую им Елену Глинскую — литовскую выскочку, иноземку, узурпаторшу, что правила через фаворита и страх. Она была для москвичей чужачкой, пришлой бабой, что захватила власть незаконно, что попирала традиции, что ломала устои. Но всё же поглазеть на похороны Москва пришла, не удержалась от любопытства, и сейчас с жадностью взирала на нас, на эту процессию, на этот театр скорби. Народ любит зрелища, особенно связанные со смертью власть имущих — это даёт иллюзию равенства, напоминает, что и правители смертны.

Площадь перед монастырём была забита народом — посадские, купцы, ремесленники, простолюдины. Сотни, если не тысячи человек собрались здесь, заполнив всё пространство от стен монастыря до противоположных зданий. Они стояли плотной толпой, молча, не снимая шапок, не крестясь, не кланяясь. Просто стояли и смотрели — на меня, на бояр, на процессию, на весь этот спектакль. Смотрели с каменными лицами, без малейшего проблеска эмоций, словно пришли не на похороны, а на ярмарку или на казнь.

В их глазах не было ни скорби, ни уважения, ни страха. Только любопытство, холодное и равнодушное, как взгляд на диковинного зверя в клетке. Они пришли посмотреть на смерть той, что угнетала их тяглом и дымом, обдирала до нитки, выжимала последние соки. На ту, что строила крепости и церкви на их деньги, на их труде, на их поте и крови. Они не любили её, не жалели. Они были рады её смерти, хоть и не смели это показать открыто, опасаясь репрессий, боясь, что кто-то донесёт, что кто-то услышит неосторожное слово.

А ведь делай всё это Великий князь — мужчина, государь, законный правитель по праву рождения и крови — эти же самые люди возвеличили бы его, превозносили бы до небес, складывали бы о нём легенды и песни. Терпели бы все тяготы и лишения, скрипели бы зубами от боли и обиды, проклинали бы про себя, но всё равно гордились бы суровым, тяжёлым нравом своего правителя, его железной волей, его беспощадностью к врагам и непреклонностью в достижении целей. Видели бы в этом силу, мощь государства, величие власти. Восхищались бы его жёсткостью, называли бы её справедливой строгостью, необходимой твёрдостью руки. Так в общем-то и случилось позже, когда мой реципиент — законный наследник престола — вошёл в полную силу, возмужал, взял власть в свои руки и начал править самостоятельно, без оглядки на бояр и временщиков.

Но сейчас он стоял на крыльце монастыря — маленький, семилетний мальчик в золотой парче, окружённый толпой бояр, что теснились за спиной, нависали тёмной тучей, — и смотрел на эту безмолвную толпу. Смотрел на лица — грубые, обветренные, покрытые сетью морщин от солнца и ветра. Небритые, заросшие бородами, усталые, измождённые тяжёлым трудом и постоянной нуждой. Смотрел на их одежду — ношеную, многократно заштопанную, заплатанную, грязную от копоти и пыли. Смотрел на их руки — мозолистые, грубые, исцарапанные, покрытые шрамами от работы, с обломанными ногтями и потрескавшейся кожей.

Это были мои подданные. Люди, которыми мне предстояло править, за которых мне нести ответственность. Люди, которых нужно было защищать, кормить, вести за собой, делать их жизнь лучше — или хотя бы не хуже.

Но сейчас они ещё не видели во мне государя. Они видели только мальчика — слабого, беспомощного, чужого. Игрушку в руках бояр, марионетку, которую дёргают за ниточки, заставляя говорить и делать то, что нужно кукловодам. Они не ждали от меня ничего, не надеялись, не верили. Для них я был пустым местом, очередной фигурой на троне, которая ничего не изменит в их жизни.

Один из бояр — не разглядел кто именно, слишком много их толпилось за спиной — негромко кашлянул за моей спиной, намекая, что пора двигаться дальше. Покашливание было деликатным, но настойчивым. Пора возвращаться в покои, где меня ждёт обед, молитвы, тишина. Где меня можно будет засунуть обратно в клетку, где я не буду мешать взрослым заниматься настоящими делами — делить власть, строить планы, плести интриги.

Но я не двинулся с места. Продолжал стоять, вцепившись глазами в толпу, продолжал смотреть на эти тысячи лиц, на эту массу