Город Градов и другие повести - Андрей Платонович Платонов

на его лице, что древние вещества мира уничтожат революцию, – поэтому он глядел не только на новостроящуюся республику, но также на овраги, на могучие обнажения глины, на встречных нищих, на растущие деревья, на ветер на небе, – на весь мертвый порожняк природы, потому что этого дела слишком много и оно, дескать, не может быть истреблено революцией, как она ни старайся. Ветхое лежачее вещество все равно, мол, задавит советский едкий поток своим навалом и прахом. Имея такое духовное предвидение, тамбовский человек скушал еще немного кое-чего и от внутренней покойной расположенности чувств вздохнул, как будущий праведник.

– Бывало, едет воз с молоком, – произнес попутный старичок, – телега вся скрипит, сам хозяин пешком идет, а на возу его баба разгнездилась. А теперь только холодный инвентарь перебрасывают!

– Тракторы горячие, а жизнь прохладная, – сказал тамбовский по лицу человек.

– Вот то-то и горе, – враз согласился старичок.

– Не горюйте, – посоветовал сверху неизвестный человек, лежавший там на голых досках. – Оставьте горе нам.

– Да как хочешь, я ничего! – испугался старичок.

– Да и я тоже ничего не говорил, – предупредил тамбовский житель.

– Бери молоко, – сказал верхний человек, и опустил в красноармейской фляжке этот напиток. – Пей, и не скули!

– Да мы сыты, кушай сам ради бога, – отказался старичок.

– Пей, говорят, пока я не слез! Я же слышал, ты по молоку скучал.

Старичок в страхе попил молочка и передал фляжку тамбовцу – тот тоже напился.

Вскоре с верхней полки слез сам хозяин молока; он был в старом красноармейском обмундировании, доставшемся ему по демобилизации, и обладал молодым, нежным лицом, хотя уже утомленным от ума и деятельности. Он сел на край лавки и закурил.

– Люди говорят, на табак скоро нехватка будет, – высказался старичок, – Семашка не велел больше желчное семя разводить, чтоб пролетариат жил чистым воздухом.

– На – закуривай! – дал бывший красноармеец папиросу старику.

– Я, товарищ, не занимаюсь.

– Кури, тебе говорят!

Старичок закурил из уважения, не желая иметь опасности от встречного человека. Красноармеец заговорил со мной.

– С ними едешь?

– Нет, я один.

– А сам-то кто будешь?

– Электротехник.

– Ну здравствуй, – обрадовался красноармеец, и дал мне свою руку. Я для него был полезный кадр, и сам тоже обрадовался, что я нужный человек.

– А ты утром не соскочишь со мной? Ты бы в нашем колхозе дорог был: у нас там солнце не горит.

– Соскочу, – ответил я.

– Постой, а куда ж ты тогда едешь?

– Да мне ехать некуда – где понадоблюсь, там и выйду из вагона.

– Это хорошо, это нам полезно. А то все, понимаешь, заняты! Да еще смеются, гады, когда скажешь, что над нашим колхозом солнце не горит! А отчего ты не смеешься?

– А может, мы зажжем ваше солнце! Там увидим – плакать, иль смеяться.

– Ну, раз ты так говоришь, то зажгем! – радостно воскликнул мой новый товарищ. – Хочешь, я за кипятком сбегаю – сейчас Рязань будет.

– Мы вместе пойдем.

– Ты бы ярлык носил на картузе, что электротехник. А то я думал – ты подкулачник: у тебя вид скверный.

Утром мы сошли с ним на маленькой станции. Внутри станции был бедный пассажирский зал, от одного вида которого, от скуки и общей невзрачности у всякого человека заболевал живот. По стенам висели роскошные плакаты, изображающие пароходы, самолеты и курьерские поезда; плакаты призывали к далеким, благополучным путешествиям и показывали задумчивых, сытых женщин, любующихся синей волжской водой, а также обильной природой на берегах.

В этом пассажирском зале присутствовал единственный человек, жевавший хлеб из сумки.

– Сидишь? – спросил его дежурный по станции, возвращаясь от ушедшего поезда. – Когда ж ты тронешься? – уж третья неделя пошла, как ты приехал!

– Ай я тебе мешаю, что ль? – ответил этот оседлый пассажир. – Чего тебе надо? Пол я тебе мету, окна протираю, – намедни ты заснул, а я депешу принял и вышел без шапки постоял, пока поезд промчался. Я живу у тебя нормально!

Дежурный больше не обижал пожилого человека.

– Ну, живи дальше. Я только боюсь, ты пробудешь здесь еще месяца четыре, а потом потребуешь штата.

– Стат мне не нужен, – отказался пассажир. – С документом скорей пропадешь, а без бумажки я всегда проживу на самую слабую статью, – потому что обо мне ничего неизвестно.

Мой спутник, демобилизованный красноармеец товарищ Кондров, остановился от такого разговора.

– Имей в виду, – сказал он дежурному, – ты работаешь как стервец; теперь у меня будет забота о тебе!

С этим мы вышли на полевую колесную дорогу. Голая природа весны окружила нас, сопротивляясь ветром в лицо, но нам было это не трудно.

Через несколько часов пешеходной работы мы остановились у входных ворот деревни, устроенных в виде триумфальной дуги, на которых было написано: «С. х. коллектив Доброе Начало».

Сам колхоз расположился по склону большой балки, внизу же ее протекал ручей, работавший круглый год. Избы колхоза были обыкновенно деревенскими, все имущественное оборудование было давним и знакомым, только люди показались мне неизвестными. Они ходили во множественном числе по всем местам деревни, щупали разные предметы, подвинчивали гайки на плугах, дельно ссорились и серьезно размышляли. Общим чувством всего населения колхоза была тревога и забота, и колхозники старались уменьшить свою тревогу перед севом рачительной подготовкой. Каждый считал для пользы дела другого дураком и поэтому проверял гайки на всех плугах только своею собственной рукой. Я слышал краткие собеседования:

– Ты смотрел спицы на сеялках?

– Смотрел.

– Ну и что ж?

– Кои шатались, те починил.

– Починил? Знаю я, как ты починишь! Надел с утра рубаху-баян и ходит! Дай-ка я сам схожу – сызнова починю.

Тот, на котором была рубаха-баян (о сорока пуговицах, напоминающих кнопки гармонии), ничего не возразил, а лишь вздохнул, что никак не мог угодить на колхозных членов.

– Васьк, ты бы сбегал лошадей посмотреть!

– А чего их глядеть? Я глядел: стоят, овес жрут который день, аж салом подернулись!

– А ты все-таки сбегай их проведать!

– Да чего бегать-то, лысый человек?! Чего зря колхозные ноги бить?

– Ну – так: поглядишь на их настроенье, прибежишь – скажешь.

– Вот, дьявол жадный, – обиделся моложавый Васька. – Ведь я все кулачество по найму прошел, а так сроду не мотался.

– Чудак: у кулака было грабленое, а у нас кровное.

В конце концов Васька пошел все-таки глядеть на настроенье обобществленных лошадей.

– Граждане, – сказал подошедший человек с ведром олеонафта; из этого ведра он мазал все железные движущиеся и неподвижные части по колхозу, страшась, что они погибнут от ржави и трения. – Граждане, вчерашний день Серега опять цигарки с огнем швырял куда попало. Сообщаю это, а то будет пожар!

– Брешешь, смазчик, – возразил присутствовавший здесь