Благотворительница - Наталья Шнейдер

купцам, пока время еще было приличным для визитов. Я прошлась по приюту, убедилась, что все прекрасно справляются без меня. Можно возвращаться домой и углубляться в свод законов.

Однако делать это ужасно не хотелось. Мне не хватало воздуха. Специфические ароматы болезни в приюте, хорошо протопленные комнаты с закрытыми форточками дома. Да и зарядка, которую я честно продолжала делать, все же не давала той нормы движения, к которой я привыкла — точнее, привык мой разум. Этак скоро начнет крыть бессонницей и радовать прочими прелестями гиподинамии.

— Федор, я бы хотела немного прогуляться по берегу Волги, — сказала я. — Поедешь следом.

— С вашего позволения, барыня, я бы прямо здесь к Волге не шел. Тут склады, амбары, псы бродячие, мало ли…

Промзона, в переводе на привычный мне язык. Действительно, не лучшее место для прогулки.

— Тогда где лучше?

— В паре кварталов отсюда, где набережная для чистой публики. Давайте я вас отвезу, с вашего позволения.

Амбары и склады в самом деле мало чем отличались от промзоны. Глухие заборы, стаи беспризорных собак, которых подкармливают сторожа, считающие свой кусок забора территорией, которую нужно охранять. Разве что вместо серой пыли от выхлопов по обочинам — конские яблоки прямо на дороге. Скоро все начнет таять уже по-настоящему, и все это потечет в реку.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Хватит. Я еду к берегу немножко проветриться, а не размышлять о том, что Светлоярску не помешала бы ливневая канализация и очистные сооружения. Ему много чего не помешало бы из того, что я привыкла воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Однако, чтобы рывком протащить общество на двести лет вперед, нужны, кроме желания, технологии, очень много денег и — самое главное — изменения в умах. А тут вон самому царю пришлось на пароходах по Волге кататься, чтобы народ перестал креститься при одном виде «чертовых машин».

Так что будем двигаться потихоньку, не смущая умы чрезмерными новшествами и не рискуя прослыть опасной сумасшедшей.

Наконец амбары и заборы закончились, набережная стала просторной, открыв реку.

Волга раскинулась широко, целым полем льда. У самого берега снег уже осел, напитался водой; кое-где его прорезали темные проталины, из которых тянуло сыростью. Синеватые трещины во льду разбегались, как жилки на старом фарфоре. Надо же, а ведь совсем недавно на этом льду сходились стенка на стенку и не боялись провалиться. С другой стороны, был обоз Вранова — а ведь ледовую переправу и укрепляли жердями, и проливали водой, чтобы лучше намораживался лед.

За спиной оставался город: крыши, колокольни, редкие деревья, еще голые и жесткие, как метлы. По ту сторону реки тянулась низкая, почти плоская даль. Тонкая серая полоска, над которой лежало такое большое небо, что город рядом с ним выглядел временным и незначительным. После тесных комнат приюта, щелока, хлорки, мокрых простыней и детского плача эта пустота действовала почти как лекарство.

Река выглядела слишком большой, слишком равнодушной к человеку, но именно этим она и была хороша. Рядом с ней становилось легче дышать, а собственные заботы, какими бы огромными они ни казались, возвращались к обычному человеческому размеру.

Я поежилась от порыва ветра, поплотней запахнула ворот салопа. И все же в этом ветре уже чувствовалась весна.

— Милостивая государыня, будьте любезны! — раздался за спиной девичий голос.

Я обернулась.

Пока я разглядывала другой берег, на этом неподалеку от меня появился фотоаппарат — здоровенная коробка с объективом, водруженная на штатив, за которым виднелась юбка и край салопа. Все остальное скрывала черная накидка, приделанная к коробке. Неподалеку от дамы с фотоаппаратом маячили двое мальчишек-подростков. Один держал сумку, второй, видимо, должен был таскать сам агрегат.

Дама под накидкой ойкнула. Распрямилась, растерянно глядя на меня.

— Анна Викторовна, простите, бога ради!

Пожалуй, насчет «дамы» я погорячилась. Барышня. Девица Вересаева, с которой Андрей танцевал вальс и которую немедля после этого пригласил на мазурку предводитель дворянства. Теперь становилось понятно, почему на балу она выглядела не как девица, стреляющая глазками в поисках женихов, а как уверенный в себе человек. Тому, у кого есть серьезные увлечения в жизни, всегда есть на что опереться — а судя по тому, как Вересаева обращалась с фотоаппаратом, как оценивающе смотрела на берег и на меня, фотография была для нее не просто девичьей забавой.

Впрочем, в это время для такого занятия недостаточно было купить себе камеру, оптику и получать картинку, нажав одну кнопочку. Ни тебе электронного видоискателя, показывающего готовый кадр целиком, ни компьютера, в котором можно «дотянуть» не слишком удачную фотографию. Нужно было понимать свет, выдержку, пластины и химию, потому что и пластины, и бумагу для фотопечати фотографы делали сами.

Потому их и было мало, и уж чтобы снимали прямо на улице, Анна не видела даже в Петербурге. А тут — нате вам. Да еще и барышня.

— Еще раз простите, — продолжала извиняться Вересаева. — Ни в коем разе не хотела вас обидеть.

— Обидеть? — Я улыбнулась. — Екатерина Павловна, никаких обид. Мне куда проще выйти из кадра, чтобы не портить вам пейзаж, чем вам — переставлять ваш аппарат.

— О, нет, как раз наоборот! — оживилась она. — Если вам нетрудно, не могли бы вы встать… примерно вон туда. Этому пейзажу не хватает смыслового центра.

— Значит, вы хотите, чтобы я заменила березку? — окончательно развеселилась я.

— Березка была бы хуже: она растет где ей вздумается, а вас можно попросить подвинуться. Объектив сто шестьдесят миллиметров хорош для портретов, но для пейзажей лучше бы что-нибудь более короткофокусное. Но, увы, работаем с тем, что есть.

Она снова нырнула под черную накидку.

Становилось ясно, почему генерал Вранов такого мнения о светлоярских барышнях. В этом городе, похоже, начинала заводиться странная их порода: умеющая разобраться в вещах, в которых не каждый местный мужчина смыслит, и не боящаяся заниматься неженским делом.

— Сдвиньтесь немного в сторону реки, пожалуйста, — стала командовать Вересаева. — Теперь пару шагов вправо. Теперь встаньте так, как будто вы шагаете.

Я молча подчинялась. Наконец, проворчав что-то про выдержку, за время которой «уснуть можно», она попросила меня замереть.

— Все, — сказала после Екатерина, выпрямляясь. — Большое вам спасибо, Анна Викторовна, вы меня очень выручили.

— Не за что, мне самой было интересно. Не буду ли я слишком нахальной, если попрошу у вас копию для себя?

— Тогда мне нужно будет сделать еще один снимок. Не возражаете?

— Конечно, нет.

Пришлось еще немного поизображать статую.

— Я была бы счастлива, если бы вы позволили мне сделать ваш портрет. Ваш и, быть может, Андрея Кирилловича. Разумеется, без