Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

за какой-то справкой. И остановился посреди коридора. Двери в классы были распахнуты, солнце наискось светило в большие окна, лоснясь на паркете. Ничем не пахло, ничего не было слышно, и никого вокруг. И я стоял в этой тишине. Я не думал о том, что нашей школе уже больше восьмидесяти лет, о том, что в ней выучилось бессчетное множество девочек в белых фартуках и мальчишек с чернильными пятнами на пальцах, о том, что первые ее выпускники, те, кто прошел здесь весь курс с первого по десятый, ушли на фронт, о том, что все они уже умерли, а когда-то стояли вот тут ровными рядами во время праздничной линейки, но все это – само – затопило меня на одно мгновение, оглушило.

С тех пор со мной такого не случалось, но воспоминание о том ощущении каждый раз находит на меня, когда я остаюсь один в пустой школе. Так было и в этот раз. Мы готовились к Новому году. Украшали классы. Мне дали задание украсить один из кабинетов на первом этаже. Там учатся первоклассники. Надо было расклеить по окнам снежинки, развесить бумажные фонарики и гирлянды. Они утром придут – и удивятся! Оказывается, в школе тоже бывает Новый год! И вот я сидел в этом пустом классе и клеил, вырезал, развешивал и смотрел в окна, как на пустом школьном дворе идет снег. Я надолго задумался с ножницами в руках. Представил, что через сто лет кто-нибудь будет вот так же сидеть и вырезать снежинки из бумаги, глядя на снег за окном, и мне показалось, что это уже не кто-нибудь, а я сам сижу через эти сто лет и снова думаю о том, что через сто лет кто-нибудь будет сидеть и вырезать снежинки, и так далее… как будто коридор стремительной машины времени распахнулся передо мной, так что дух захватило, и я уже не знал, кто я на самом деле и где я, в каком веке.

Я услышал, как в соседнем кабинете, напротив, негромко стукнула дверь, и очнулся. Вышел из класса посмотреть, кто еще остался в школе. Мне казалось, что все, кроме охранника, давно ушли. Я видел, как уходили завуч, директор, секретарь, как ушли девчонки, которые тоже клеили и вырезали снежинки и лепили их на окна в коридоре. «Может, сквозняк», – подумал я и открыл дверь соседнего класса.

На другой день меня сразу, еще до уроков, вызвали к директору. Я постучался и вошел. Там сидели уже директор, наша химичка, завуч, Арсен Миносович и вчерашний охранник-старичок, я вначале не узнал его без формы.

Я тут же почувствовал себя неуютно.

– Здравствуйте, – сказал я.

А они все только посмотрели на меня. И никто не ответил.

– Здравствуй, Слава, – наконец сказала Ольга Аркадьевна. Обычно она называет меня по фамилии.

– Скажи, в котором часу ты ушел вчера из школы?

– Вместе со всеми в два часа, – ответил я. – Но потом я опять пришел, снежинки клеить.

– В котором часу?

– В четыре или чуть позже.

– Так. И до скольки часов по времени ты был? – спросила завуч по внеклассной работе Люция Муратовна.

– Я точно не помню. До шести точно, может, и позже.

– А кроме тебя еще кто-то был?

– Девчонки из девятого «А» были, но потом они ушли.

– А еще позже ты кого-нибудь видел в школе?

– А-а… – я задумался и почувствовал, что краснею. Предательски, совсем некстати.

– Только охранника, – ответил я, встретившись взглядом с нашей химичкой Бурёной. Но она тут же опустила глаза.

– А в спортзал ты не заходил?

– Нет. Зачем мне? – ответил я уверенно, чувствуя, что успокаиваюсь от этой уверенности.

– Может быть, ты слышал, как кто-нибудь проходил по коридору?

– Да. Я слышал, но я думал, что мне показалось. Я задумался, не обратил внимания. А что?

Оказывается, из кабинета секретаря утащили компьютер. А прошли через заднюю дверь, которая у нас за спортзалом. Она почему-то оказалась открыта.

– Ладно, иди Щукин, – сказала директор. Мне показалось, что возвращение от имени к фамилии как бы снимает с меня подозрения.

– Арсен Миносович, вы точно помните, что закрывали дверь? – услышал я, уже выходя.

– Апсалютна помню!

– Почему же тогда ключ от этой двери нашли в 11-м кабинете?

– Нэ пэредставляу сам!

«Обычно он говорит практически без акцента», – подумал я, закрывая дверь.

Я шел по коридору и думал, что мне ведь ничего не стоило сказать правду, в смысле, мне бы ничего за это не было. Но я не мог ее сказать. И они, кажется, видели, что я покраснел. И теперь, может быть, подумают на меня… Но я все равно не смог бы сказать. «Почему? – думал я. – Не знаю!»

– Чего ты не знаешь? – шарахнулся от меня Захар Утяшев, на которого я налетел в коридоре.

– Ничего… – я сам удивился, что говорил вслух.

После уроков меня снова вызвали к директрисе. Теперь в ее кабинете уже сидел полицейский.

Он сидел спиной к окну, и свет блестел на его лейтенантских погонах. Меня дедушка научил хорошо разбираться. Целые экзамены мне устраивал. Хотел через меня как-то сгладить гражданскую природу моего папы. Я иногда думал, что он скоро и маршировать меня заставит по квартире.

Полицейский был похож на Сергея Есенина. Такой с тяжелой челюстью, нос картошкой, низкий лоб. Я запомнил по фотографии из учебника. Впрочем, кажется, это был не Есенин. И лицо все в веснушках. В общем, очень такого русского вида.

Он приветливо поднялся мне навстречу, протянул руку и сказал: «Привет, Славка!» – как будто мы с ним сто лет знакомы, как будто бы я там у них в полиции днюю и ночую.

– Здравствуйте, – сказал я осторожно. Меня еще никогда не допрашивали. Стало интересно. Я ведь знал, что ни в чем не виноват.

– Дядя Сережа, – представился полицейский.

Наверное, его так на специальных курсах научили представляться подросткам.

– Садись, – сказал он, кивая на стул. А директрисе нашей так запросто: – Вы нас оставите на пару минут.

Вот так вот взял и выставил нашу Ольгу Аркадьевну из ее собственного кабинета.

– Ну, расскажи! – сказал лейтенант так, будто интересовался, как мы вчера в баскетбол сыграли.

– Я уже рассказывал, – сказал я, потому что так говорят все подследственные в кино.

– А ты еще раз расскажи, – ответил дядя Сережа, как принято отвечать в кино.

Я рассказал еще раз, а дядя Сережа все кивал.

– А во дворе ты ничего не заметил?

– Во дворе шел снег. Я никого не видел.

– Ну, вот смотри, ты был в 12-м кабинете, а ключи