В эту минуту истории. Политические комментарии, 1902–1924 - Валерий Яковлевич Брюсов

типом, как странствующие рыцари. Жюлям Вернам будущего придется переносить фантастические приключения своих героев на другие планеты (что уже начинает Уэллс), потому что на земле не осталось для них места. К водопаду Мози-оа-Тунья можно теперь подъехать по железной дороге; в глуши Анголы, где происходило действие «Пятнадцатилетнего капитана», есть бельгийские гостиницы, первоклассные и второклассные; английская вооруженная миссия вступила в мифическую Лхассу! И только ледяные сфинксы двух полюсов еще удерживают в лапах свои не очень таинственные загадки.

В течение долгих тысячелетий было несколько местных центров «всемирной» истории. Когда страны вокруг Средиземного моря переживали свой цикл развития от времен первых финикийских колоний до эпохи Возрождения, — совершенно самостоятельной жизнью жила Америка, где совершилась драма возрастания, могущества и падения державы майев, где потом расцвели новые культурные государства ацтеков и инков. Походы конкистадоров временно связали эти два мира, но очень скоро обновленная Америка опять зажила своей отдельной жизнью, и до последних дней Европа почти не интересовалась ею. Одновременно, чуть ли не еще более обособленно, развивался третий культурный мир на берегах Желтого моря, переживая свою тысячелетнюю историю. На наших глазах эти «местные» истории сливаются в единую мировую. Междоусобная борьба соседей уступает место столкновениям целых рас и цивилизаций. Такие факты недавнего прошлого, как три раза возобновлявшийся дележ Африки, как образование Британской империи и завоевание Трансвааля, как война Соединенных Штатов и Испании, как вступление соединенных европейских отрядов в Пекин, — определенно указывают на наступление новой эпохи. Есть очень известная и очень ценная книга Ф. Шлоссера «История XVIII столетия». Несмотря на свое универсальное заглавие, она говорит только о Европе. «История XIX века» будет уже явно неполной, а «История XX века» просто невозможной, если в нее не войдут события других частей света[37].

Миновали времена междоусобных войн европейцев между собой. Открыта вся земля для мирового состязания рас и целых материков.

Говорят, что характерная черта нашего времени — торжество индивидуализма. Отдельные личности замыкаются в себе, отгораживаются от всех других, обособляются в высшей степени. Но, чуждаясь «ближних», современный человек бесчисленными нитями связан с миллионами своих «дальних» братии. Важно не то, что Русская и Британская империи или возможный панамериканский союз по пространству сравняется или превзойдет державу Чингис-хана. Важнее, что вопросы выгоды, чисто личные, житейские соображения, интересы науки и искусства заставляют современного человека не только с холодным любопытством следить за жизнью себе подобных, но и всей душой участвовать в их переживаниях. Какое дело было члену Ганзы в XIV веке до неоткрытой еще terra australis incognita[38]? А современному немецкому купцу вовсе не безразлично, каков урожай в окрестностях Сиднея и Мельбурна. Интересовался ли английский придворный времен Елизаветы японскими делами? А теперь идущая война, не говоря о более возвышенных соображениях, уже потому интересует какого-нибудь богатого английского лорда, что мешает ему совершить модное экзотическое путешествие. Явился новый тип международных писателей, произведения которых одновременно выходят на нескольких языках и которые за границей нередко имеют больший успех, чем в родной стране. Так, например, каждое новое произведение Льва Толстого с одинаковым волнением встречается как в Петербурге, так и в Лондоне, Париже, Буэнос-Айресе. В победе газетного листа, завоевавшего наш век столь же решительно, как в XVII веке завоевал Европу табак, есть и своя положительная сторона: газета ежедневно роднит нас со всем миром.

Эллин был гражданином своего города и часто смертельным врагом соседнего. Рим выработал новое понятие — civis Romanus[39] — гражданин всего культурного мира. Это понятие, которое, благодаря связующей силе католицизма, смутно теплилось в сознании даже раздробленной феодальной Европы, но которое почти угасло в периоды реформации и революции, под влиянием «века просвещения» и позитивистских идей — начинает пробуждаться в наши дни. Против воли, стихийно все народы, приобщившись к европейской христианской культуре, начинают сознавать свое единство. Что ни говорить, но мы очень далеки от тех времен, когда возможна была тридцатилетняя война между афинянами и спартанцами, причем в ожесточении борьбы победители отрубали правую руку у взятых в плен! Еще недавно жители Венеции с гордостью говорили: «Мы не итальянцы, мы — венецианцы». Теперь они повторяют это уже только в шутку. Даже французские мечты о реванше все более и более делаются достоянием юмористических журналов. Нам, среди наших религиозных споров, единство христианских вероисповеданий кажется фикцией. Но после Тюренченского боя японцы поручили похоронить тела русских солдат протестантскому священнику: сами того не желая, они обнародовали взгляд на христианскую Европу как на целое[40].

Гордая своими успехами, открытиями, изобретениями, завоеваниями, Европа давно употребляет слова «культура», «цивилизация» в смысле «европейская культура», «европейская цивилизация». Она забыла, что были другие культуры, ставившие себе иные задачи, оживленные иным духом, отличавшиеся внешними формами, в которые отливалось их содержание: культура ассиро-вавилонская, египетская, греко-римская, византийская, майев, ацтеков, инков. Что такое культура? — Это сознательное отношение к жизни, к миру, это «народное миросозерцание», выразившееся в быте. «Культур» может быть столько же, сколько миросозерцаний. [Ей (европейской культуре. — Сост.) кажется, что другие культуры только предчувствия ее культуры и приближения к ней. У нее нет никакого права так думать.] Разве самый дух, например, Ассиро-Вавилонии не был иным, чем дух христианской Европы? Разве теперь культуры Европы и Дальнего Востока не противоположны друг другу по самой своей сущности: это именно два мира, в которых все разное — самый способ мышления, красота и безобразие, добро и зло, Бог и Дьявол. Во всех мелочах, которые теперь достаточно известны благодаря множеству трудов, книг и брошюр о Дальнем Востоке, — чувствуется эта разность, созданная многотысячелетним обособленным развитием, если не прямо — различием по происхождению[41]. Бесспорно, что народы всей земли — хотя бы те же японцы — заимствуют теперь у европейцев по крайней мере их военный строй, их пушки и броненосцы. Но эти внешние позаимствования можно сравнить с принятым нами халдейским счетом 60 минут в часе, с халдейской же неделей в 7 дней и с индийскими (ошибочно называемыми арабскими) цифрами. Никто не утверждает, что европейцы заимствовали свою культуру у индусов и халдеев.

Какие же причины воображать, что европейская культура окажется, не говорю, бессмертной, но более долговечной, чем многие другие, восставшие на земле во всем сиянии знания, религиозно-философского мышления, художественного творчества и после нескольких столетий жизни исчезавшие из истории навсегда? Культура новой Европы моложе двух тысячелетий, тогда как египетская пережила четвертое тысячелетие и все-таки наконец погибла. Конечно, мы оказались победителями на большей части земного шара, но и ассирийцы торжествовали в свое время на большей части известного им