Лекарь Империи 15 - Сергей Витальевич Карелин

class="p1">Вставил ноги в тапочки, выпрямился, постоял мгновение, балансируя, как канатоходец, который вдруг обнаружил, что канат под ним — не канат, а мокрая верёвка. Потом сделал первый шаг. Второй. Третий. Шатаясь, но не падая.

Тишина в голове была оглушительной. Вот где раньше раздался бы возмущённый визг: «Двуногий, ты рехнулся⁈ Ты еле живой, а лезешь из койки, как какой-нибудь зомби из дурного романа! Ляг обратно! Немедленно! Или я сам тебя уложу! Ухо откушу!» — вот тут, в этом самом месте, на правом плече, где обычно материализовывался маленький синий комочек шерсти и возмущения… было пусто.

Тихо.

Так тихо, что хотелось заорать.

Я добрёл до двери и выглянул в коридор, залитый казённым дневным светом, с рядами одинаковых дверей по обе стороны. На сестринском посту, метрах в двадцати справа, сидела дежурная медсестра — пожилая женщина с кудряшками и очками на цепочке, уткнувшаяся в толстый журнал учёта.

Она сидела ко мне вполоборота и была так поглощена записями, что, казалось, мир за пределами её журнала просто перестал существовать. Медсестринский дзен. Я позавидовал — мне бы такую сосредоточенность.

Влево коридор был пуст. Совершенно. Ни души.

Сейчас или никогда.

Я выскользнул из палаты и прижался к стене, ощущая лопатками прохладу штукатурки. Двинулся влево, к лестничной клетке, стараясь ступать как можно тише. В больничных тапочках это было не так уж сложно — мягкая подошва глушила шаги, превращая меня в подобие привидения. Ирония судьбы: в этой больнице и так уже было одно привидение. Которого больше нет.

Не думать. Не сейчас.

Мимо первой палаты — тихо, дверь закрыта. Мимо второй — тоже. Мимо процедурного кабинета, из-за двери которого доносилось тихое бряканье инструментов. Мимо кладовки уборщицы с вечно приоткрытой дверью, из которой пахло хлоркой и мокрыми тряпками.

Я двигался как Фырк учил. Как он сам двигался по больнице, когда не хотел, чтобы его заметили — хотя, казалось бы, его и так никто, кроме меня, не видел. «Двуногий, — наставлял он с видом бурундука-спецназовца, — запомни: в любом коридоре есть слепые зоны. Углы, где камеры не достают. Моменты, когда медсёстры смотрят в другую сторону. Ритм у каждого этажа свой, как пульс. Если поймаешь ритм — пройдёшь незамеченным. Если нет — будешь торчать посреди коридора как…»

Как что именно, он обычно описывал долго, красочно и с использованием не менее пяти метафор, каждая абсурднее предыдущей. Бывало, увлекался настолько, что забывал, с чего начал. Я по привычке мысленно усмехнулся — и тут же осёкся, потому что усмешка провалилась в пустоту, как камень в колодец, и отзвука не последовало.

Коридор перед ординаторской.

Я замер, прижавшись к стене, потому что из-за прикрытой двери доносились голоса. Семён — его мягкий, чуть встревоженный тенор я узнал бы из тысячи. И смех. Тихий, приглушённый, но определённо женский.

Вероника? Нет, не может быть.

Хотя… зная Веронику, она вполне могла заглянуть к команде по пути и задержаться на чашку чая. Она вообще обладала удивительным даром появляться именно там, где я меньше всего ожидал её встретить.

Сердце дёрнулось и заколотилось быстрее. Если кто-нибудь из них выйдет сейчас — спалюсь. Вернут в палату, привяжут к койке, а Семён ещё и лекцию прочитает о безответственном поведении пациентов.

Он в последнее время освоил этот нравоучительный тон, и надо признать, получалось у него неплохо. Растёт мальчик. Скоро будет отчитывать меня с той же убедительностью, с какой я отчитывал его самого ещё месяц назад.

Я проскользнул мимо ординаторской на одном длинном выдохе, вжимаясь в стену и чувствуя себя участником какой-то абсурдной стелс-миссии.

Заведующий Диагностического центра прячется от собственных подчинённых. Что дальше? Проползу по вентиляции? Переоденусь санитаром? Надену накладные усы?

По пути к лестнице я невольно отмечал следы недавних событий. Лампа в конце коридора мигала — не ровным ритмом, а с какой-то нервной аритмией, будто у неё развилась экстрасистолия.

Профессиональная деформация: даже неисправную лампочку я мысленно диагностировал. На стене, чуть ниже подоконника, виднелась трещина, замазанная свежей шпаклёвкой — белое пятно на фоне бежевой краски, как пластырь на лице боксёра.

Плохая работа, между прочим. Дилетантская. Настоящий маляр замазал бы так, что и не заметишь, а тут — как будто ребёнок зубной пастой стену мазнул.

Дальше, у поворота к лестнице, пожилой санитар со шваброй методично оттирал тёмное пятно на линолеуме. Копоть. Или нагар. Или ещё какое-то вещественное доказательство того, что здесь недавно произошло нечто, не укладывающееся ни в один больничный протокол.

Санитар работал неспешно, основательно, с выражением лица человека, который видал на своём веку и не такое. Ментальная атака на больницу — просто ещё одна строчка в его богатой биографии. Ещё одно пятно, которое нужно оттереть.

Больница залечивала свои раны быстро. Быстрее, чем люди. Трещины штукатурили, копоть оттирали, мигающие лампы заменяли. Жизнь шла своим чередом — пациентов привозили и увозили, капельницы меняли, обходы проводили.

Ничего не изменилось. Мир не остановился. Мир даже не заметил, что произошло.

И это бесило.

Бесило тупой, ноющей злостью, которая сидела где-то под рёбрами и отказывалась рассасываться. Потому что мир должен был остановиться. Хотя бы на секунду. Хотя бы на мгновение.

Фырк заслуживал этого мгновения. Маленький, наглый, несносный дух больницы, который раздражал меня каждый день, — он заслуживал хотя бы того, чтобы мир заметил его отсутствие.

А мир не заметил. Мир оттирал копоть шваброй и менял лампочки.

Я обогнул санитара, кивнув ему мимоходом — тот кивнул в ответ, не отрываясь от своего занятия, — и вышел к лестничной клетке.

Дверь на минус первый этаж была приоткрыта. Новый замок — блестящий, явно установленный недавно — висел на петлях, не запертый. Кто-то был внизу.

Спускаться по лестнице оказалось сложнее, чем идти по коридору. Ноги, которые на ровной поверхности ещё кое-как слушались, на ступеньках превращались в желе.

Каждый шаг вниз отдавался в голове тупой пульсацией, а перила под ладонями казались единственной надёжной вещью во всей вселенной.

Я хватался за них так, как, наверное, хватаются за канат альпинисты в пургу — судорожно, побелевшими пальцами, отказываясь верить, что можно разжать хватку.

Внизу пахло озоном, от которого щипало в носу. Запах перегоревшей энергии, запах ментальных руин. Аварийное освещение работало — тусклое, красноватое, достаточное, чтобы не споткнуться, но недостаточное, чтобы чувствовать себя уютно. Хотя «уют» — это вообще не про подвал больницы. Тем более не про этот подвал. И уж тем более не сейчас.

Коридор был пуст. Тела магов спецгруппы убрали — Семён упоминал, что их