Лекарь Империи 15 - Сергей Витальевич Карелин

эвакуировали в московский госпиталь в первые же часы после инцидента. Пол вымыт, но местами всё ещё виднелись тёмные разводы, которые не взял ни один моющий раствор. Бурые, как засохшая кровь. Или чёрные, как нагар.

Дверь изолятора была открыта настежь.

Я остановился на пороге.

Помещение было почти пустым. Койку, на которой лежал Орлов, убрали. Стены, ещё недавно покрытые трещинами и подпалинами, кто-то обработал, но не восстановил полностью — под свежим слоем краски проступали неровности и вмятины, как шрамы под тональным кремом. На потолке всё ещё виднелось тёмное пятно — след от фиолетовой окружности, которая крутилась здесь, пока Архивариус пытался нас уничтожить.

Посреди этого выпотрошенного пространства, на раскладном стуле, спиной ко мне, сидел Игнатий Серебряный.

Похоже прям от меня он пошел сюда.

И выглядел. Слишком обычно.

Просто уставший мужчина на раскладном стуле посреди пустой комнаты. В руках он держал предмет, напоминавший гибрид компаса и прибора ночного видения — какая-то конструкция из тёмного металла и кристаллов, которые мерцали приглушённым голубоватым светом. Кристаллы подрагивали, как стрелка сейсмографа.

Серебряный медленно водил прибором из стороны в сторону, не отрывая взгляда от показаний. Его повязанная рука — левая, та, что была вывихнута — лежала на колене. Бинты свежие, белоснежные.

— Так и знал, что ты припрёшься, — произнёс он, не оборачиваясь.

Голос был спокойным, даже будничным.Словно он констатировал нечто столь же неизбежное и предсказуемое, как закон гравитации. Мне почему-то стало обидно. Я-то считал свой побег из палаты если не шедевром конспирации, то хотя бы достойной попыткой.

— Иди отдыхай, упёртый, — добавил он, всё так же не поворачивая головы. — Ты ещё должен лежать и не шевелиться. Ментальная контузия — штука коварная. Полежи тихо двое суток, и, глядишь, через неделю начнёшь соображать нормально. А будешь бегать по подвалам — свалишься где-нибудь на лестнице, расколотишь свою гениальную голову, и что тогда?

— Не могу лежать, — я привалился плечом к дверному косяку, потому что ноги уже откровенно тряслись, и стоять без опоры было выше моих нынешних возможностей. Косяк оказался занозистым и жёстким, но сейчас годилась любая опора. — Мне нужно знать, Игнатий. Ты что-то нашёл?

Серебряный наконец обернулся. Выглядел он, мягко говоря, не блестяще. Окинул меня быстрым, профессионально оценивающим взглядом. Я видел, как его глаза фиксируют: бледность лица, дрожь в руках, ноги в больничных тапках на холодном бетоне, больничную рубашку, из-под которой торчат бинты. Наверное, зрелище было то ещё.

— Сядь, — сказал он тем тоном, которым обычно разговаривают с буйными больными или упрямыми детьми. Потом, видимо, решил, что «сядь» — это слишком мягко, и добавил: — Нет, серьёзно. Сядь, пока не упал.

— Ты не ответил на вопрос.

Он вздохнул. Тяжело, с присвистом, как вздыхают люди, смирившиеся с неизбежным.

— Фон грязный, — сказал он, откладывая прибор на пол рядом со стулом. Кристаллы мигнули и погасли, как будто обиделись, что их перестали использовать. — Слишком много энергии выплеснулось за короткое время. Тут было как в эпицентре ядерного взрыва — всё фонит. Стены, пол, потолок, даже воздух. Мои приборы с ума сходят, показания скачут. Пиковые значения в три раза выше нормы. Я пытаюсь отделить остаточный шум от реальных аномалий, и скажу тебе честно — это всё равно что искать одну конкретную каплю воды в океане.

Он замолчал, потёр переносицу здоровой рукой. Я ждал. Я видел по его лицу, что это ещё не всё. Что за словом «но» прячется нечто, ради чего стоило карабкаться по лестнице на трясущихся ногах.

— Но, — сказал Серебряный (а я мысленно поставил себе галочку за верный прогноз), — есть аномалии. Которые я не могу объяснить обычным остаточным фоном. Несколько точек на карте помещения, где энергетический рисунок не совпадает ни с профилем Архивариуса, ни с моим собственным профилем. Что-то третье. Другая частота, другая тональность. Как… — он пощёлкал пальцами, подбирая сравнение. — Как если бы в оркестре из двух инструментов вдруг послышалась третья мелодия.

Сердце стукнуло так, что отозвалось в висках.

— Давай я посмотрю, — сказал я. — Сонаром.

— У тебя сил нет, — Серебряный покачал головой. — Твои резервы на нуле. Ментальная контузия — это не шутка, Разумовский. Сонар требует энергии, а у тебя её столько же, сколько у выжатой тряпки — то есть ноль целых, хрен десятых. Активируешь его сейчас — свалишься без сознания. В лучшем случае. В худшем — повредишь собственные нейронные связи, и никакой Сонар тебе больше не понадобится. Потому что ты будешь овощем.

— Плевать, — я оттолкнулся от косяка и шагнул к нему. Ноги подогнулись, но я устоял. — Мне нужно увидеть. Самому. Своими глазами. Не через твои кристаллы, не через чужие приборы. Я должен увидеть, что от него осталось. Если осталось что-то… я это найду. Больше никто не сможет. Никто, кроме меня, не знает, как он выглядит. Какой у него след. Какая у него… частота.

Серебряный молча смотрел на меня секунд пять. Потом хмыкнул — коротко, без иронии, скорее с каким-то невесёлым уважением.

— Упёртый, — повторил он. Встал со стула, отодвинул его на полшага назад и жестом указал на сиденье. — Ладно. Садись. Но не геройствуй. Я буду проводником, ты — линзой. Подрублю твой Сонар к своему каналу восприятия, дам энергии для одного сканирования. Одного, Разумовский. Не двух. Не трёх. Одного. Потратишь больше — вырублю.

Я сел. Раскладной стул оказался жёстким, с провисшим полотном сиденья и металлическими подлокотниками, холодившими ладони. Зато устойчивым, а устойчивость в моём нынешнем состоянии ценилась на вес золота.

Серебряный встал у меня за спиной. Я слышал его дыхание — ровное, глубокое, размеренное. Профессиональное дыхание человека, который умеет контролировать каждый аспект своего тела.

— Готов? — спросил он.

— Да.

Его ладони легли мне на плечи.

Ощущение было таким, будто кто-то вылил мне за шиворот ведро ледяной воды — только вода текла не снаружи, а изнутри, по позвоночнику, от затылка к копчику, заливая каждый нервный узел, каждый позвонок пронзительным обжигающим холодом. Я стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Пальцы сами собой впились в подлокотники, побелев на суставах.

Из меня уходило что-то. Тепло. Тяжесть. Вязкая муть, которая заполняла голову с момента пробуждения. Как будто промывали засорившуюся трубу — ледяным потоком, грубовато, болезненно, но эффективно.

А потом пришла ясность.

Резкая, звенящая, почти хрустальная. Мир перестал расплываться и обрёл чёткость, которой я не чувствовал с