Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

Валден, конечно, ничего не понимает. Я не сказал ему про Каина. Не сказал про Адариса. Не сказал, что во дворе у нас оказался еще один оживший мертвец с лицом старого портрета, да еще и с таким выражением в глазах, словно его вытащили не из гроба, а из самой преисподней. И как я должен это объяснить? Сказать спокойно, что у нас, вероятно, нарушились законы жизни и смерти, а потому мне срочно нужен отряд? Он решит, что я либо пьян, либо окончательно лишился рассудка. Но и молчать выходит не лучше, потому что теперь я стою перед ним, сжимаю кулаки и требую людей на погоню за пленным, который уже, по сути, и не пленный вовсе, а унесшаяся в ночь катастрофа в двух лицах.

— Мне нужен отряд, — повторяю уже глуше, заставляя себя говорить не криком, а словами. — Немедленно. Несколько быстрых всадников. Без труб, без знамен, без половины двора на хвосте.

— Куда? — спрашивает Валден.

Я молчу на секунду слишком долго, и он замечает это, конечно замечает.

— Вы даже не знаете, куда они ушли, — говорит он.

— Знаю достаточно.

— Недостаточно для того, чтобы поднимать гарнизон.

Я уже собираюсь рявкнуть на него так, что он сам забудет, как дышать, когда Эрис встает между нами и поднимает на Валдена свои усталые, но ясные глаза.

— Сейчас не время мериться правотой. Во дворе был пожар, двое опасных мужчин сбежали, и один из них действительно был пленным. Этого пока достаточно, чтобы выдать королю людей без допроса по форме. Остальное он объяснит потом.

Валден переводит взгляд на нее, и я вижу, как его раздражает уже одно то, что она говорит разумно именно там, где я сам готов только швыряться словами.

— Потом, леди Эрис, может оказаться слишком поздно думать о том, что должно было быть решено сейчас. Мне необходимо понимать, кого именно преследуют мои люди и ради чего. Потому что в эту самую ночь на столе у меня лежат донесения из Арвалиса, из Кайора и из приграничных деревень, и во всех них одно и то же. Количество больных Вороньей хворью переросло в эпидемию. Это больше не отдельные вспышки. Это зараза, которая уже идет по дорогам и рынкам. Люди кашляют кровью, чернеют на глазах, а вы предлагаете мне думать не о них, а о некоем пленном, чье имя даже не называете?

Эти слова бьют точнее, чем все остальное, потому что я и сам знаю о болезни, знаю слишком хорошо: видел свитки, слышал отчеты, когда речь заходила об Арвалисе откуда все и началось. Воронья хворь уже не похожа на беду где-то далеко, она уже ползет к нам, и я должен думать о ней, должен, мать его, сидеть над картами, решать, кого перекрывать, куда слать лекарей, где ставить заставы, а вместо этого посреди ночи смотрю, как мой мертвый брат уходит из замка, и требую коней, как простой солдат, который знает только одно — догнать. Мне тошно от самого себя за это раздвоение, за то, что одно горе не дает заняться другим, за то, что в голове сразу слишком много лиц, старик из леса, больные из Арвалиса, Каин, Эрис, люди во дворе, и от каждого тянет в свою сторону.

— Я думаю о людях, — говорю я хрипло. — Все время думаю.

— Тогда думайте, как король, — отвечает Валден.

После этих слов в зале становится тихо так резко, что я слышу собственное неровное дыхание, слишком резкое для человека, который должен сейчас говорить размеренно и мудро. Эрис осторожно касается моей спины, и от этого простого прикосновения меня отпускает совсем немного, ровно настолько, чтобы я не вцепился Валдену в ворот. Он, конечно, прав, и все же я не могу просто сесть и ждать, пока рассвет принесет мне еще один список мертвых, больных и пропавших.

Я подхожу к столу, упираюсь в него ладонями и смотрю на разбросанные свитки, в надежде найти ответ, как быть одновременно королем и не камнем.

— Хорошо, — говорю наконец. — Не весь гарнизон. Только десяток лучших всадников. Это вы можете мне дать.

— Нет, Ваше Величество, — отвечает Валден, даже не меняясь в лице. — Сейчас важнее больные. Отряды нужны для того, чтобы доставлять лекарства в зараженные дома, сопровождать лекарей и удерживать порядок там, где люди уже начинают паниковать, а не для того, чтобы гнаться за неизвестно кем в ночи по одному вашему слову. И вы тоже останетесь здесь, потому что к утру в замок прибудут новые донесения из Арвалиса, а также старосты из ближних деревень.

Я смотрю на него в упор, уже не различая, что раздражает сильнее, его правота или то, как уверенно он опирается на нее. Он же, не дожидаясь ответа, делает шаг к столу, легко поправляет один из свитков длинными пальцами.

— Если с рассветом поползут слухи, что король сам помчался ловить какого-то пленного, пока у людей чернеет кровь, вы потеряете доверие своего народа, а сейчас это опаснее любого беглеца.

Я стискиваю край стола, и на миг всерьез думаю, что сейчас все-таки сорвусь, скажу ему наконец правду, швырну ее как камень прямо в это бесстрастное лицо, скажу, что беглец этот мой мертвый брат, который почему-то снова дышит, и еще один, о котором лучше бы Валдену вообще не знать, потому что тогда вся эта ночь развалится окончательно.

— Прекрасно, — говорю я наконец, и голос у меня выходит уже усталым. — Тогда, может быть, вы еще и распишете мне, когда именно мне разрешено дышать?

— Когда угодно, пока это не вредит короне, — отвечает Валден, и, клянусь, если бы Эрис не стояла так близко, я бы, наверное, все-таки врезал ему.

Она чувствует это раньше, чем я сам успеваю сделать хоть шаг, мягко сжимает ткань у меня на рукаве. Валден переводит взгляд с меня на нее, коротко кланяется, считая разговор оконченным.

— К утру будьте готовы к совету, Ваше Величество.

Я стою неподвижно несколько секунд, глядя, как он скрывается за дверью так, будто одним взглядом могу заставить его вернуться и дать мне повод наконец высказать все, что думаю о его выдержке, и его проклятом умении быть правым именно тогда, когда мне меньше всего это нужно. Потом