Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

хотя боюсь, врать не стану. Оттого, что вы не понимаете, куда лезете. Вы полагаете, тут я. А тут не я. Через мои руки идёт малая часть, и ежели вы меня вытащите, вместо меня сядет другой, и всё пойдёт как шло. Вы срубите ветку, а дерево не заметит.

— Знаю, — сказал я. — Я и не за веткой приехал.

— За корнем. — Он покивал. — Похвально. Только корень, сударь, сидит в такой земле, где ни у вас, ни у меня лопаты нет. — Он взял свой лист с бочки и подобрался. — А теперь я предложу вам единственное, что могу. Разойдёмся. Вы делаете своё, я — своё. Вам палаты, порядок, ваша известь и ваши тетради, я в это не полезу и слова поперёк не скажу. Мне приёмка. Вы её не трогаете, а я взамен подпишу вам всё, что попросите, по любой вашей нужде. Полотно из запаса, дрова, подводы. У меня для этого связи есть, а у вас нет.

Предложение было умное, и в другой жизни я бы над ним думал.

— Не выйдет, Аристарх Модестович.

— Отчего же?

— Оттого, что ваша приёмка и есть мои палаты. — Я поглядел ему в лицо. — Кора, которую вы принимаете, идёт моим горячечным. Полотно, которое вы принимаете, идёт на мои перевязки. Ежели я закрою на это глаза за подводы и дрова, то через месяц буду лечить людей тем, чего сам же не принял. И считать после, сколько померло от того, что я разошёлся с вами миром.

Красовский долго молчал.

— Значит, война, — сказал он наконец, и без всякого пафоса, устало.

— Значит, война.

— Жаль. — Он двинулся к выходу и у дверей остановился. — Я вам, Салтыков, зла не желаю, вы этому не поверите, а всё же. Только вы одного не берёте в расчёт. Вам есть куда воротиться, а мне некуда. А человек, которому некуда отступать, терпит дольше.

И вышел.

Я остался в кладовой среди бочек и с неприятным чувством, что эта беседа была честнее всего, что я услышал в Вильне за четыре дня.

* * *

Работать я начал с того, с чего начинал всегда.

С разбора.

В главный госпиталь, как я увидел в первый же день, люди поступали толпой и укладывались туда, где было место. Горячечный ложился рядом с раненым, чесоточный рядом с грудным, и всякий новоприбывший разносил по палатам то, что привёз с собою.

Я выпросил у Голикова две пустые палаты, и он отдал, сказав, что терять ему нечего.

Порядок вышел простой. У ворот поставили стол, за него посадили Никитина или Дурнова. Всякого поступающего осматривали, прежде чем уложить. Три вопроса и три взгляда. Жар, сыпь, живот. В одну палату — всякий жар с сыпью. Во вторую — понос. Горячечных без сыпи держали отдельно от раненых в прежней горячечной палате.

На четвёртый день смотритель Лещёв тихо заметил мне, что моя отдельная палата требует отдельной печи, отдельного белья и отдельной прислуги, а по расписанию ему такого не положено.

— Ефим Данилович, я не спорю. Дайте цифру. Сколько стоит эта палата в месяц дровами, бельём и жалованьем.

Он дал. Он был человек аккуратный, и цифру дал точную.

— Благодарю. Теперь моя, — я положил перед ним свой лист. — За сентябрь у вас в госпитале померло от горячки столько-то. Всякий покойник обошёлся казне вот во столько, считая койку, кормление, лечение и погребение. Ежели отдельная палата убавит число смертей хоть на четверть, ваша экономия вот такая. Она вдвое больше того, что вы мне назвали.

Лещёв поглядел на лист. Потом на меня. И впервые за неделю на его непроницаемом лице проступило что-то живое.

— Вы полагаете, я против? — спросил он. — Я, сударь, десять лет пишу рапорты, что госпиталь надобно строить иначе. Только рапорт мой читает столоначальник, а столоначальнику надобно, чтобы сходилось по расписанию. Вот вы дайте мне бумагу с числами, и я её приложу. С числами у меня хоть шанс есть.

Так я узнал, что смотритель Лещёв мне не враг. Он просто двадцать лет жил внутри этой казённой машины и понимал, за какой рычаг тянуть.

Известь пошла в дело на второй неделе.

Первый бочонок я развёл при всех, во дворе, и показал то же, что показывал за Рогаткой. Ведро с вонючей водой из-под повязок, щепоть порошка, счёт до ста. Сиделки крестились, фельдшера щупали ведро руками.

Потом стало хуже. Мыть руки известью перед всяким больным никто не желал. Раствор ест кожу, руки шелушатся и болят, а польза не видна глазом, и всякий фельдшер знает, что он и так тридцать лет моет руки, когда испачкает.

Тут мне помог случай, из тех, что я не устраивал.

В третью палату свезли восемь человек с поносом, и мой Никитин заставил приставленного фельдшера соблюдать известковое правило. Через десять дней в третьей палате не заболел ни один служитель. А во второй, где мылись по старинке, слегли двое.

Числа эти я вывесил на стене в лекарской, крупно, и не прибавил к ним ни единого слова.

К концу месяца известью мыли руки уже в трёх палатах, а Дурнов ходил за мной с тетрадью и записывал.

Учил я и другому.

Сортировку я показал на живом примере, когда привезли обоз с обмороженными и битыми. Гипс показал дважды, оба раза поручая работу Никитину. Памятку про рекрутские партии Дурнов раздал одиннадцати офицерам, и один из них, вернувшись через месяц, доложил Голикову, что довёл партию, не потеряв никого, и что бумага помогла.

К началу ноября я мог сказать честно, что за месяц изменил в этом госпитале немного.

У меня вышли отдельная палата, разбор у ворот, известь в трёх палатах из девяти, тринадцать выученных фельдшеров и лист, в котором наконец записывали причину смерти.

Мелочь, конечно. Только мелочь эта у меня начинала считаться, а всё, что считается, рано или поздно растёт.

А потом пришла весть.

Я был в лекарской, когда со двора донёсся шум, какого там прежде не бывало. Ни крика, ни ссоры. Ровный гул в полсотни голосов. Я вышел.

У крыльца стоял фельдъегерь, весь в грязи по грудь, и лошадь под ним шаталась. Вокруг него собирались все, кто был во дворе, и молчали, и по этому молчанию я понял всё раньше слов.

Голиков выскочил в одном сюртуке, с палкой, и переспросил дважды.

Прусской армии