Метаморфозы традиционного сознания - Светлана Владимировна Лурье

Каковы же, в таком случае, были основные колонизаторские установки, парадигмы в сознании русских и какова была связанная с ними колонизаторская тактика и идеология Российской империи?

1. Психологический очерк народной колонизации

"От тундры до пустыни идут потоки русской колонизации"[254]. "История России есть история страны, которая колонизируется, область колонизации расширяется в ней вместе с государственной ее территорией"[255]. И хотя массовые коллективные переселения не являются специфической русской чертой, "русские переселения существенно отличались от аналогичных движений в Западной Европе тем, что они не имели характера эмиграции. ... Избытки русского населения переселяются не в чужестранные государства, даже не в заморские колонии, а в местности, входящие в состав русской государственной территории, и составляли как бы прямое продолжение районов, выпускающих переселенцев. ... Новые территории, приобретаемые русскими, и являются в полном смысле слова продолжением России"[256].

На новом месте жительства крестьяне не просто обрабатывают землю, но и служат православному царю. И православный священник, проповедуя в только что возникших переселенческих поселках, "указывает на долг переселенцев перед государем императором, который как любящий отец печется о всех подданных, особенно о крестьянах, убеждая их ... жить в мире со своими соседями инородцами и иноверцами, чтобы иноверцы, видя добрые дела их, прославляли Отца Нашего, иже на Небесех"[257], то есть тоже влились бы в православный народ.

Край же, где живут русские, где присутствует русская власть, — уже вполне русский, но окончательно он превращается в Россию, когда в нем построены церкви. Порой крестьяне, разочарованные жизнью на новом месте, собирались покинуть его, но оставались "только потому, что был выстроен молитвенный дом и назначен священник"[258].

Граница определяется передовой линией русских отрядов. Это восприятие мы встречаем и у Пушкина в его "Путешествии в Арзрум": "Вот и Арпачай, — говорит мне казак. Арпачай! Наша граница. ... Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видел я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное. ... И я весело выехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег уже был завоеван. Я все же находился в России"[259].

Право завоевателя приобретается покорением земель для России. Понятно, что право русских на владение Кавказом определяется тем, что "буквально каждую пядь земли здесь пришлось брать с боем, весь край залит потоками русской крови и устлан костями русских воинов"[260]. Гораздо любопытнее то, что права кавказских туземцев-христиан на эти земли обосновывались не тем, что они на них всегда жили, а тем, что вместе с русскими "собирали и завоевывали для России Кавказ"[261], проливая кровь в борьбе с врагами России.

Переселенцы размещались обычно вблизи и среди аборигенов, легко находили с ними общий язык и не чувствовали себя принадлежащими к какой-либо касте господ: учились у туземцев ведению сельского хозяйства в новых для себя условиях, арендовали у них землю, овладевали их языками. Так, в Закавказье "русские жители в большинстве своем были двуязычными — русский плюс какой-либо из местных языков. ... Легкость, с которой они переходили с языка на язык, была следствием постоянного общения"[262].

Разумеется, крестьяне вовсе не ставили своей задачей русификацию края. Но "и следов не осталось от чуди, от вятичей, от мещеры, но племена эти не истреблены, не вымерли, как индейцы в Америке, а ассимилировались с русским населением так же, как на наших глазах происходит еще ассимиляция мордвы в Нижегородской и Симбирской губернии. ... Эволюция совершалась постепенно, сама собой, без лишней поспешности. ... Связь русских пришельцев с инородцами-аборигенами во многих случаях прочно цементировалась под восьмиконечным крестом"[263]. Монастыри, скиты, церкви были одним из оплотов колонизации.

Русские крестьяне неуютно чувствовали себя только там, где сталкивались с туземными народами, обладающими собственной развитой культурой и национальным чувством, как это было, например, в Приамурье, где китайцы жили абсолютно изолированно от русских (в отличии от корейцев, легко поддававшихся ассимиляции) и отношения между двумя этническими общинами были напряжены до крайности[264]. Русский человек не чувствует себя господином над аборигенами, в какой-то ситуации он может без всякого душевного надлома пойти в услужение к богатому туземцу. Но всякое проявление национальной обособленности, национального чувства для него дискомфортно, как нарушение общегосударственной однородности. По мере возможности он стремится его нейтрализовать.

2. Государственная идеология и политика колонизации

Государственная политика в вопросе колонизации коррелировала с народным сознанием. Она определялась политической потребностью в заселении окраин как способе упрочения в них русского господства. "Ради этой цели правительством создавались линии укрепленных пунктов, служащих и средством обороны против еще не замиренных и не подчинившихся русскому государству племен, и центрами административного и фискального управления окраин. Чтобы связать эти пункты между собой и с коренным ядром государства, по важным трактам устраивались ямские поселения, а чтобы снабдить служилое население этих пунктов провиантом и вообще предметами потребления, правительство заботилось о создании на окраинных землях земледельческого населения, пользуясь для этой цели и ссылкой, и "накликом свободных хлебопашцев", которым предоставлялись различные льготы и пособия и давались в пользование земли. ... Попутно с этой правительственной колонизацией шла "вольная колонизация". ... Истинная основа жизни должна была лечь, когда в землю завоеванных стран упало первое зерно завоевателя"[265].

Обычно правительство не прибегало к дискриминации инородцев, которые были для него "своими" гражданами империи, вплоть до того, что иногда местная администрация, пекущаяся прежде всего о "вверенном ей населении", сама "являлась одним из существеннейших тормозов, задерживающих переселение русских в ту или другую окраину"[266]. Однако администрацию менее всего интересовали этнографические особенности этого "вверенного ей населения". Туземцы просто делились на "мирных", не противящихся русской власти, выучивающих русский язык и отдающих детей в русские школы, и "буйных", оказывающих сопротивление. Так, во времена Кавказской войны все племена Кавказа "назывались одним именем — черкесов и кратко характеризовались даже в официальных бумагах как мошенники и разбойники"[267]. Это отсутствие любопытства психологически объяснялось тем, что финал все равно был предрешен: каждый народ должен был рано или поздно слиться с русским или уйти с дороги, а потому исходная точка интересовала только специалистов.

Все "свое" население перестраивалось по единому образцу. Бывшие административные единицы уничтожались и на их месте создавались новые, "часто с совершенно искусственными границами и всегда, где это было возможно, с пестрым этнографическим составом населения"[268]. Расформировывалось местное самоуправление всех видов, система судопроизводства