Андерсен. Жизнь великого сказочника - Ирина Игнатьевна Муравьева

class="p1">– Что вы тут веселитесь? – спросил хозяин дома, входя в комнату. – Наверно, Андерсен что-нибудь рассказывает? Не верьте ему: все выдумывает! Его послушаешь, так на каждом углу происходят необычайные вещи, а вот я сорок лет хожу по городу и ничего такого ни разу не видал.

– Это зависит от того, как смотреть, господин капитан! – заметил Андерсен. – У меня есть одна вещичка – на вид это просто пустяковое стеклышко, а если поднесешь его к глазам, то и увидишь такое, чего никто не видывал…

– Ну-ну, это вы уже взяли прямо из сказок Гофмана! – погрозила ему пальцем Иетта.

– Что ж такого? Я всегда ношу в кармане его книжку: надо же иметь кое-что про запас на случай, когда собственная фантазия иссякнет!

– Кажется, вам это не грозит, – заметил Вульф. – Но послушайте, я же пришел прочесть вам превосходные стихи из сегодняшней «Летучей почты»! Они подписаны буквой «h», и это, конечно, Гейберг. Вот молодчина – умеет писать стихи! Иным не мешало бы у него немножко поучиться, как вы думаете, Андерсен?

По мере того как Вульф читал, на лице Андерсена все яснее читалось еле сдерживаемое торжество. Он вертелся на стуле и заговорщически переглядывался с улыбающейся Иеттой.

Ведь капитан читал тот самый «Вечер», который был написан по дороге из Хельсингера в Копенгаген!

Гейбергу понравилась новизна образов и юмор стихотворения, и он взял его для своей газеты «Летучая почта». Многие знали об этом, но Вульф остался в неведении: он редко соглашался слушать стихи Андерсена, раз и навсегда решив, что таланта в них нет, а значит – нечего попусту тратить время.

– Довольно милая вещица! – неуверенно сказала фру Вульф, когда чтение было окончено: она уже заподозрила истину.

– Мало сказать «милая»! Это свежо, оригинально, талантливо! Такие стихи и нужны нам сейчас! – авторитетно заявил Вульф.

– Отец, но ведь это же стихи Андерсена! – не выдержала, наконец, Иетта. Покрасневший до ушей автор опустил глаза в чашку с чаем. Что-то теперь скажет капитан? В комнате воцарилось неловкое молчание. Потом громко хлопнула дверь: это рассерженный своим промахом Вульф ушел обратно в кабинет.

– Милая Иетта, я давно хотела тебя спросить: ты ничего не слышала о помолвке у… – и фру Вульф назвала фамилию общих знакомых, уверенной рукой повернув разговор в другое русло. Про себя она очень досадовала на случившееся: Андерсен и так страдает манией величия, и каждая похвала его стихам – это просто яд для бедняги! Иной раз ведь он такое скажет, что только руками разведешь: например, вздумает сравнивать себя с Эленшлегером или Ингеманом… И вообще какие там стихи, когда ему надо готовиться к экзаменам в университет! Вот если он здесь добьется успеха, за это с чистым сердцем можно будет и похвалить!

Ханс Кристиан Андерсен

После сцены с Вульфом Андерсен как в рот воды набрал, и все попытки Иетты развеселить его и утешить остались безуспешными. Только на прощание он тихонько сказал ей:

– Спасибо, дорогая фрекен Иетта, вы всегда за меня. Не знаю, что бы я делал без вас…

«Вот у кого надо учиться мужеству! – думал Андерсен по дороге домой. – С такой чудесной душой, с таким светлым умом – и так обижена природой! Другая на ее месте давно превратилась бы из девушки в бутылку с уксусом. А у нее всегда ясная улыбка, она всем живо интересуется и находит еще силы, чтоб утешать меня!

Милая Иетта, крохотный эльф, право же, я когда-нибудь напишу о тебе так, чтобы все увидели, как ты прекрасна… Стихи? Нет, может быть, лучше не стихи, а что-нибудь вроде волшебной истории… Ах, как жаль, что сейчас некогда этим заниматься, а надо писать скучные латинские сочинения!»

Погожими вечерами в каморку под крышей, улыбаясь, глядела круглая физиономия луны. Андерсен отрывался от книг и подходил к окну побеседовать с ней.

– Расскажи мне, что ты видела хорошенького? – спрашивал он. – Повезло тебе: можешь повсюду людей посмотреть и себя показать! И латыни с тебя никто не спрашивает… Гуляешь себе да глядишь на индийские лотосы, на египетские пирамиды, на снежные горы, на большие города… Эх, поменяться бы мне с тобой местами!

«Глупый ты, хоть и поэт! – молча отвечала луна. – Ишь, чего захотел! Да если б ты увидел сотую долю того горя, преступлений, нищеты, несправедливости, которые я вижу, ты бы просто рехнулся от ужаса».

– Так-то оно так, – упорствовал поэт, – да ведь и хорошего на свете есть немало! И добрых людей не меньше, чем злых, что ты там ни говори, а то и побольше. Да и нельзя с чужих слов судить о мире, надо все самому увидеть – и лучшее, и худшее.

«Еще увидишь, не горюй! – обещала луна. – А пока что ты вполне можешь представить себе, что эти крыши под тобой – неведомая пустыня, а дымовые трубы – черные скалы… А вон и хищник бредет! Видишь, как он нетерпеливо помахивает хвостом, как блестят в темноте зеленым огнем его глаза!»

Тощий, ободранный хищник, подойдя поближе, пронзительным мяуканьем выражал какие-то обуревавшие его чувства: может быть, тоску и одиночество, может быть, несчастную любовь, а может, и мечту о жареной рыбе или сливках.

– Точь-в-точь как я в Слагельсе или в Хельсингере! – с улыбкой пробормотал Андерсен, возвращаясь к покинутым учебникам. Ну, теперь-то он вырвался из клетки, теперь самое худшее позади, а впереди столько радужных надежд, что и не счесть!

Вместо желчного деспотического Мейслинга его учителем стал приветливый и умный Мюллер; он почти ровесник своему ученику и держится с ним на равной ноге. Иногда они, отложив в сторону латынь, до глубокой ночи читают друг другу стихи или азартно спорят.

– В Библии сказано, что надо жить по Божьему закону! А грешники, его нарушающие, – те, кто жесток, слеп, лжив, развратен, – осуждены на адские муки в неугасимом огне! – с жаром проповедует Мюллер любимые идеи собственного учителя Грунтвига.

– Неверно это! Хоть и в Библии сказано, а все равно неверно! – перебивает его возмущенный ученик. – Положим, человек ошибается, грешит по неразумности… или с горя, а вы вместо помощи грозите ему адским пламенем. Нет никакого ада! Любовь и сострадание – вот главное, что должно быть в сердце человека.

– Как это нет ада? – Мюллер в ужасе опускается на стул. – Андерсен, опомнитесь, вы же губите свою душу! За такое вольнодумство вы сами будете осуждены на вечную гибель!

– Это мы еще посмотрим!

И разрешение спора откладывается до предполагаемой встречи в загробном мире, куда оба молодых человека совсем не торопятся попасть.

Мюллер живет