Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

class="p1">С тех пор как начались тяжелые времена Реставрации, у матушки периодически случались приступы астмы, которые, как мы все искренне верили, были карой за какой-то неведомый проступок, совершенный ею в прошлой жизни. Однажды, услышав после очередного приступа мамин вздох: «Так предначертано, надо терпеть», я прибежала к Иси и с возмущением спросила, почему судьба заставляет мою маму страдать.

— Ничего не поделаешь, — со слезами на глазах ответила няня. — Так происходит из-за несовершенства женщин. Однако не следует терять самообладания, Эцу-бо-сама. Ведь достопочтенная госпожа не жалуется. Она переносит все это с достоинством.

Я не могла еще понять смысл всего сказанного, однако сердце мое восставало против могущественной, таинственной несправедливости. Я забралась на колени к Иси и, судорожно прижимаясь к ней, стала умолять немедленно рассказать сказку про скрещенные в смертельном поединке мечи, летящие стрелы, про героев, которые сражались и побеждали.

Японских детей не учили, что бунтарские мысли, если их не высказать, — это проступок перед богами, поэтому в моей душе копилась обида. Становясь все сильнее, она смешивалась с недоумением, почему моя матушка и Иси, когда наступают трудности, в которых они не виноваты, должны принимать их не только покорно и терпеливо — как полагается женщине, — но и с гордостью. Что-то во мне негодовало против этого. Мне казалось, что как бы женщины ни покорялись, рано или поздно сердце должно восстать. Но матушка и Иси без всякого принуждения несли наказание за то, в чем были неповинны! То, что обе эти достойные женщины превозносили самоуничижение, возмущало меня сильнее, чем суровые удары судьбы.

Конечно, то были лишь смутные, еще не сформулированные обрывки мыслей. И тогда, и в последующие годы мое представление о судьбе — а в судьбу я верила твердо — было невнятным и расплывчатым. Судьба представлялась мне некой всеобъемлющей могучей силой, перед которой можно испытывать лишь возмущенное недоумение.

Очередная загадка возникла передо мной в один из дней середины лета. Странно, что это произошло именно тогда, ведь для меня дни проветривания в доме были самым беззаботным и веселым временем. Из кладовых выносили вещи, на солнцепеке растягивались длинные веревки, на которых вывешивали прохудившиеся флаги с нашим гербом, старые походные знамена, старинные самурайские регалии и множество одежды диковинного кроя, относящейся к тому времени, которое Иси в сказках называла «давным-давно». Под низким выступом крыши громоздились неуклюжие конские доспехи, перевязанные выцветшими веревками из крученого шелка; в укромных уголках сада расставляли старинное боевое оружие — копья, боевые топоры, луки, связки стрел. Все свободное пространство возле дома оказывалось занято. Даже на перилах мостика и каменных фонарях висели доспехи и лакированные шлемы с устрашающими масками.

Этот живописный хаос завораживал. Отец ходил со мной, останавливаясь перед каждым антикварным предметом, и объяснял его назначение. Затем мы — вспотевшие, с ослепленными солнцем глазами — возвращались в дом и, спотыкаясь в заставленных всякой всячиной коридорах, шли в комнату достопочтенной бабушки — наверное, единственное в это время место в доме, где царил порядок. Повсюду сновали слуги, которые чистили, складывали или перетаскивали вещи и при этом неугомонно болтали. Дни проветривания, хотя и влекли за собой дополнительные хлопоты, были развлечением в нашем довольно однообразном быту и всегда воспринимались слугами с энтузиазмом.

Мы с отцом добрались до комнаты достопочтенной бабушки и оказались в единственном прохладном и тихом месте, отрезанном от всей царящей в доме суматохи. Помню, как отец, облегченно вздохнув, задвинул за собой дверь и, вежливо отказавшись от предложенной подушки, уселся на соломенный коврик у открытых сёдзе, выходящих в тенистый «дикий» сад. Обмахиваясь веером, отец сидел и беседовал с бабушкой о былых временах.

Сразу после обеда с горячим китовым супом и баклажанами, который всегда подавался в дни проветривания, отец направился в свою комнату. Я увязалась было за ним, как вдруг заметила Дзию и еще одного слугу в парадных одеждах, идущих через сад со стороны хозяйственного двора. Они осторожно несли сундук из беленого дерева, похожий на храмовый ларец для священных книг. На передней стенке сундука красовался наш герб, а сам сундук был перевязан соломенной веревкой со свисающими синтоистскими бумажками. Я много раз видела этот сундук в кладовой, где он одиноко возвышался на деревянном помосте. Там хранились семейные реликвии, некоторым из которых насчитывалось несколько веков. Слуги в церемониальных одеждах отнесли его в приготовленную матушкой комнату, где в торжественной тишине сундук откроют и бережно переберут находящиеся внутри священные предметы.

Я разочарованно присела на крыльцо, так как поняла, что отец, переодевшись в парадную одежду камисимо, скоро скроется в комнате, куда отнесли сундук с реликвиями, и больше в этот день я его не увижу. В дни проветривания я обычно ходила за ним по пятам, но порог этой комнаты мне категорически не дозволялось переступать. Я не задавалась вопросом почему. Так было всегда.

Сидя в одиночестве на крыльце, я задумалась. Через некоторое время подошла к Иси.

— Иси, — обратилась я, — с отцом мне можно ходить везде. Почему я не могу пойти с ним в комнату, где проветривают святыни?

— Эцу-бо-сама, — отозвалась няня самым будничным тоном, вытряхивая длинную бахрому пепла из старинного шарика для благовоний, — это потому, что ты родилась дочерью, а не сыном.

Я почувствовала в этих словах личный упрек и с вековой, терпеливой покорностью японской женщины медленно побрела в сторону комнаты достопочтенной бабушки. Для самоуспокоения я обратилась мыслями к ней — моей величавой благородной бабушке, на которую с благоговением взирали все домашние, даже отец. Тут вдруг, как порыв холодного ветра, меня осенила мысль, что многоуважаемая бабушка и та не посмела бы прикоснуться к святыням, посвященным синтоистским богам. Она всегда ухаживала за буддийским алтарем, но забота о белом синтоистском киоте была обязанностью и привилегией отца. Во время его отсутствия этим занимался Дзия или другой слуга-мужчина, ибо ни одна женщина не смела прикасаться к этим святыням. Подумать только! А ведь верховным божеством синто почиталась женщина — богиня Солнца!

В тот вечер я набралась смелости и спросила отца, является ли его почтенная мать такой же недостойной женщиной, как и все остальные женщины.

— А как ты сама думаешь, дочь? — спросил в свою очередь он после минутного колебания.

— Этого не может быть, — ответила я. — Ты слишком почтительно к ней относишься.

Отец улыбнулся и ласково коснулся рукой моей головы.

— Продолжай верить в это, доченька. — нежно сказал он. — И все же не забывай строгие наставления своего детства. Они составляют течение хрустального ручья, который, протекая сквозь века, хранит японских женщин достойными, как твоя бабушка.