Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

Сообщается, что у немцев на всех фронтах дела идут из рук вон плохо: красные наступают на Украине и в Белоруссии, англичане теснят в Африке Роммеля[94], партизаны громят тылы. Я улавливаю еще несколько разборчивых фраз и прохожу мимо с деланным равнодушием — пусть для них будет загадкой мое отношение к их бедам, надвигающемуся разгрому, пусть думают, что хотят…　

В один из тех дней мадам Шейнк обращается ко мне за советом, пойти ли ей с мужем в кино.　

— Если картина хорошая, почему бы вам не посмотреть ее? — отвечаю я.　

— Но у нас, верующих адвентистов, ведь это запрещено: посещать кино, театры и прочее — это же грех, — сомневается　она и, видимо, борется с совестью и убеждениями, заодно проверяя и меня.　

— Но это же лучше, чем если бы ваш муж пошел один. Это даже не совсем прилично, — осторожно излагаю я ей свою точку зрения.　

В кино они пошли, но в ее глазах я отныне совсем низко пала. Теперь она окончательно уверилась, что раз я готова грешить перед Богом, то наверняка грешила и с ее мужем. Никакие мои доводы, что я больна, безобразна от фурункулов и истощения, от страха и непосильного труда — ничто не могло ее успокоить и вернуть душевное равновесие. Она терзалась подозрениями и мнительностью, но меня все же не отпускала, пока не нагрянул еще один обыск, приведший, наконец, к нашей разлуке.　

Неожиданно сильно забарабанили в дверь. Я забежала в спальню и притаилась за распахнутой дверью. Вошел офицер СС. Он не спеша прошелся по комнатам, что-то спросил, извинился и вышел. Еще раз счастливо отделалась.　

Это была уже последняя капля, переполнившая терпение фрау Шейнк. Она и сама была страшно напугана нежданным визитом и велела мне уходить.　

Она дала мне с собой пару старых ненужных ей платьев и пестрый шерстяной платок, чтоб укутаться.　

Наступило время прощаться.　

— Возможно, ты спасешься и будешь жить, — начала фрау Шейнк, — а нам скорее всего придется бежать и все бросить, — у наших на фронте дела плохи, — она выглядела растерянной и жалкой.　

Еще раньше я случайно заметила, что они с мужем копаются на огороде и достают из земли какой-то небольшой металлический предмет, по-видимому, ящичек с ювелирными изделиями или золотыми монетами — это был верный признак того, что они готовятся бежать и у них наступает чемоданная лихорадка. Но под конец она снова пустилась укорять меня за неверность ее мужа.　

— Поверьте, — говорю я ей, — мы же обе верующие, мне предстоит столь опасная дорога, пусть меня полицейские схватят, как только покину ваш дом, если совесть моя хоть самую малость нечиста перед вами.　

— Все равно у вас что-то было, — настаивает она и, расставаясь, продолжает еще обиженно, с укоризной грозить мне из окна указательным пальцем, словно говоря: «Запомни, негодница, вот только попадись мне еще!»　

«Глупенькая, да мне ли это в голову идет! — мысленно отвечаю я ей. — Может, ты сама скоро что-нибудь поймешь, когда хлебнешь горя, став беженкой».　

ПОСЛЕДНИЕ ИСПЫТАНИЯ

Я направилась в Катлакалнс к моим добрым Вилюмсонам — там меня всегда пригреют. На этот раз решила ехать 10-м трамваем, идущим за Двину в сторону Бауского шоссе. Опустив голову, я вхожу вместе с группой людей и усаживаюсь. В вагоне меня тотчас начинают прожигать подозрительные злые глаза. В особенности одна пассажирка сверлит меня глазами и вот-вот раскричится. Я в ответ пускаюсь непринужденно болтать по-латышски с соседкой, вижу, что атмосфера вражды постепенно рассеивается. Теперь меня принимают за латышку, и я спокойно еду до конца.　

От кольца трамвая предстоит идти километров двадцать. У меня совершенно нет сил, ноет спина, фурункул стал настоящей раной, болит живот, я еле плетусь, согнувшись, словно старуха. Дорога кажется бесконечной. Лишь к вечеру приближаюсь к хутору Вилюмсонов, но приходится идти в обход леса, за несколько километров, чтоб не столкнуться со стражей у прожекторов.　

Когда я ввалилась, наконец, к Вилюмсонам в дом, они, не узнав меня, в первый миг оторопели и испугались — настолько я постарела, сгорбилась и исхудала. Придя немного в себя, я начала долго и подробно рассказывать о своих злоключениях и мытарствах в городе.　

Когда Оливия услышала о болезненной ревности мадам Шейнк, она, рассмеявшись, сказала, что фрау Шейнк сумасшедшая: она даже ревновала мужа к собственной матери.　

Вилюмсоны предупреждают меня, что в деревне сейчас очень неспокойно: постоянно приходят на хутора с различными объявлениями и приказами, участились обыски. В доме оставаться нельзя, мне придется жить в лесу.

Пусть будет так, я согласна на все. Скоро сенокос, а пока я располагаюсь в густых зарослях кустарника неподалеку от их дома.　

На сене я всегда работаю с большим удовольствием. Над головой безбрежное ясное небо, крутом зеленое море буйно растущей травы. Постепенно я становлюсь крепче. Солнце и ароматный свежий деревенский воздух — это мои лучшие лекарства.　

Закончив косить сено на участке луга, принадлежащем Вилюмсонам, мы перебираемся в лес за 25 километров — это они добились разрешения в управе косить бесплатно из года в год на полянах в лесу.　

Мне безразлично, где жить и работать, — чем дальше от людей, тем лучше.　

Мы приехали на место. Фердинанд Вилюмсон показал мне участок, поработал со мной до вечера, а затем уехал. Я осталась одна. Здесь действительно хорошо. На много верст вокруг ни жилья, ни признака человека. Что может быть лучше? Поют птицы, кричат звери.　

Иногда на небе начинают сгущаться тучи, — тогда я собираю в большую копну подсохшую траву и залезаю в нее. Но бывают настолько сильные грозы, что это не помогает, промокаю до нитки. Надвигается ночь, гремит гром, лес освещается синими вспышками молний, я лежу глубоко в сене, пропитанном насквозь дождем, хорошо еще, что ночь теплая. Не сплю, лежу и жду рассвета.　

Наутро, едва только встает солнце, я вылезаю из копны и принимаюсь разгребать и разбрасывать сено, чтобы оно за день подсушилось. Но однажды я остолбенела: в траве ползли и шипели большие змеи. Я схватила косу и грабли и стала их бить одну за другой, резать на части, пока всех не прикончила.　

Спустя пару дней приехал за сеном на телеге Фердинанд Вилюмсон. Мы нагрузили высокую подводу, и я тоже поехала с ним домой. Разгрузив поклажу, мы построили у дома сеновал, где я соорудила себе укромную нору.　

В свежем сене много колючек от вики и осоки, они въедаются