Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Встала, босыми ногами нащупала холодный пол, зажгла свечу. Дрожащее пламя выхватило из мрака верстак. Вернее, то, что от него осталось.

Поверхность исчезла под грудой. Эскизы накладывались друг на друга, углы мяли бумагу. Образцы тканей — шерсть, шёлк, лён — сползали на пол разноцветными языками. Коробка с инструментами лежала на боку, оттуда выползли ножницы и катушки. В углу грудились пять полуготовых подушек, каждая — для разного клиента, в разной стадии завершения. Воздух пах пылью, нервным потом и безнадёгой.

Пальцы взяли верхний эскиз. «Спальня для советника Гирта». Перевернула. На обратной стороне — каракули по поводу «атриума для жены мастера-кузнеца». Их путала. Вчера чуть не отдала Тилли выкройку для бархатных занавесок под окраску простых льняных. Ученица заметила, осторожно поправила, а в груди сжалось от стыда.

Сегодня надо было: закончить эскиз для Гирта, съездить на замер к кузнецу, принять партию шерсти от нового поставщика (Калеб сдержал слово, но цены взлетели, будто на крыльях), доделать эти пять проклятых подушек. И ещё письмо от Калеба насчёт «срочного маленького заказа для очень важной персоны». Всё горело. Всё было важно. Всё кричало: «Сделай меня!» Голоса сливались в один оглушительный гул.

Руки опустились на табурет. Попытка взяться за спицы — просто чтобы успокоиться, найти ритм — провалилась. Пальцы одеревенели, не слушались, будто чужие. Спица выскользнула, упала на пол с жалким, высоким звоном. Нитка порвалась с сухим щелчком.

Отшвырнула всё со стола на пол. Глухой стук, рассыпавшиеся бусины, побелевшие костяшки пальцев. Тишина после грохота оглушила ещё сильнее.

Из домика вылез Пыльник. Не побежал к еде. Не потянулся. Подошёл медленно, осторожно, ступая между обрезками, сел в двух шагах, уставился. Его огромные глаза в полумраке казались чёрными, бездонными. Не мурлыкал. Не тыкался носом. Просто смотрел. И в этом взгляде читалось не осуждение, а… усталость. Полное истощение. Пожиратель негатива был переполнен. Насыщен до тошноты. Не мог больше помогать. Сам тонул в этом болоте.

Голова опустилась на сложенные на столе руки. Дерево было твёрдым, холодным, пахло лаком и отчаянием. В горле встал ком, болезненный и плотный, не дающий вздохнуть. Слёз не было. Была пустота. Сухая, выжженная равнина. И посреди неё — ясная, ледяная мысль, от которой похолодели даже кончики пальцев: «Не могу». Не «не хочу». Не «устала». А именно — не могу. Механизм сломался. Творческий родник затянуло тиной. Осталась только эта комната, этот хаос, и внутри — ничто.

Из-под верстака, из-под груды тряпок, выполз солнечный зайчик. Первый луч утра пробился сквозь щель в ставне, нашёл на полу осколок зеркала от старой шкатулки и ударил прямо в глаза. Ослепило. Пришлось зажмуриться. А когда открыла — луч уже танцевал на стене, поймав в свой золотой круг единственный аккуратно свёрнутый рулончик нежно-голубого шёлка. Подарок от Бруно за лабораторию. Ткань переливалась, как спокойное утреннее небо. Совершенно бесполезная для текущих заказов. Просто красивая.

Вдохнула. Выдохнула. Запах хаоса немного рассеялся, уступив слабому аромату воска и древесины. Пыльник, заметив луч, лениво повернул голову, поймал им свою морду, зажмурился и издал короткое, сонное «мррр». Не блаженное. Но уже и не безнадёжное.

Ноги сами понесли к кухонному углу. Затопила маленькую печурку, поставила чайник. Механические движения: щепотка чая, две сушёные ягоды шиповника из мешочка от Калеба (вот хоть что-то полезное от него осталось). Вода закипела, пар окутал лицо влажным, тёплым одеялом.

Разлила чай по глиняным кружкам — себе и Тилли, которая должна была вот-вот прийти. Поставила её кружку на свободный угол стола, прикрыла чистым лоскутом, чтобы не остыл. Свой чай взяла в обе ладони, впитала тепло. Оно медленно растекалось по пальцам, по запястьям, добиралось до локтей.

Это был не выход. Не решение. Это была пауза. Самая важная. Чтобы механизм не разлетелся на мелкие, острые осколки. Чтобы родник не затянуло навсегда. Просто пауза. И чай. И этот глупый, прекрасный солнечный зайчик на стене. И Пыльник, который, кажется, снова начал посапывать.

Тишину после рабочего дня взорвал стук в дверь. Не сдержанный, не вежливый. Чёткий, твёрдый, требовательный. Тот стук, который не спрашивает «можно ли», а констатирует «я здесь».

Сердце ёкнуло, предчувствуя новую беду. Вечер был поздним, ученики и клиенты давно разошлись. В мастерской царил тот самый хаос, который я в бессилии замерла созерцать. Сидела на полу среди обрезков, пытаясь рассортировать хоть что-то, но пальцы лишь перебирали лоскуты, не в силах принять решение.

Стук повторился. Нетерпеливее.

Поднялась, отряхнула колени. Пальцы сами собой потянулись к волосам, пытаясь на ходу собрать их в более-менее приличный пучок, но только запутались в спутанных прядях. Походка к двери была тяжёлой, будто шла по густой грязи.

Открыла.

На пороге, залитый тусклым светом уличного фонаря, стоял Эрвин. В полной служебной мантии, с плотной кожанной папкой под мышкой. Его лицо в тени казалось ещё более строгим, вырезанным из мрамора. Запах дождя, холодного камня и старого пергамента ворвался в тёплую, затхлую атмосферу мастерской.

— Мастерица Светлоручка, — произнёс он без предисловий, как будто зачитывал протокол. — Гильдия магов. Требуется сверка отчётности за истекший квартал. Необходимо предоставить…

Он замолчал. Его взгляд, скользнув с моего лица (я чувствовала, как выглядят мои заплаканные, по его меркам, наверное, неделовые глаза), перешёл за мою спину. В мастерскую. В самое её сердце, где царил мой личный апокалипсис.

Его брови не дрогнули. Но что-то изменилось в напряжении его челюсти. Не смягчилось. Скорее, застыло в ещё более жёсткой оценке.

Я попыталась что-то сказать. Издать звук. Получился лишь хриплый выдох.

Эрвин, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд. Я машинально отпрянула, пропуская его. Он вошёл, как корабль в бурную, но мелкую гавань, с лёгкостью обходя груды на полу. Поставил свою папку на единственный свободный угол стола, аккуратно, будто это была священная реликвия. Затем снял плащ. Не бросил. Развернул, отыскал вешалку у входа (ту самую, что я сколотила из обрезков ветки), повесил. Поправил манжеты.

Повернулся ко мне. Его взгляд был прямым, неумолимым, как луч фонаря в кромешной тьме.

— Вы не справляетесь, — сказал он.

Это не был вопрос. Не упрёк. Констатация факта. Диагноз, поставленный холодным, компетентным скальпелем. От этих слов в груди что-то надломилось с тихим хрустом. Вся бравада, всё упрямство, весь страх — рассыпались. Губы задрожали. Я отворачиваюсь, стиснув зубы, но предательская влага уже застилает взгляд. Слёзы, которых не было в одиночестве, теперь катятся по щекам сами, горячие и