Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

— В стиле золочёного ампира, мадам. С элементами неогерманской готики для солидности. И намёком на восточную роскошь. Эклектика, которая говорит о широте души.

Я почувствовала, как у меня слегка дернулось веко. Золочёный ампир, готика и восток в одной комнате? Это был не стиль. Это был кошмар. Настоящий, из моих снов.

— Будуар — место для отдыха, мадам, — осторожно начала я. — Важно создать ощущение гармонии, покоя...

— О, покой — это для спален, — махнула рукой мадам Дюран, сверкнув перстнями. — Мой будуар — это моя визитная карточка. Здесь я принимаю подруг. Здесь должно быть... впечатляюще, — она повернулась к Калебу. — Вы же обещали, что мастерица воплотит любое моё желание.

— Безусловно, — тут же парировал Калеб, его взгляд на мне стал твёрже. — Анастасия как раз славится умением слышать клиента. Не так ли?

Это был ультиматум. Прикрытый улыбкой, но ультиматум. Я видела в его глазах: «Это крупная рыба. Не спугни».

Мадам Дюран вынула из муфты маленькую, сверкающую гравюру.

— Вот. Интерьер из покоев герцогини де Ламир. Мне нравятся эти пилястры. И этот цвет — королевский пурпур.

На гравюре была изображена безвкусная, перегруженная позолотой комната, от которой рябило в глазах. Королевский пурпур в сочетании с золотом? В тёмной, северной комнате мадам Дюран? Это будет похоже на закрытый гроб, усыпанный побрякушками.

Я открыла рот, чтобы предложить альтернативу. Более светлые тона. Меньше позолоты. Акцент на...

— Мадам абсолютно права, — перебил меня Калеб, ловко заслонив собой. — Пурпур — цвет власти. Пилястры добавят солидности. Мы подготовим эскизы, полностью соответствующие вашему видению.

Мадам Дюран кивнула, довольная. Её взгляд снова упал на меня, но теперь в нём было снисхождение.

— Я жду предложения. Через господина Вандера, разумеется.

Она развернулась и выплыла из мастерской, оставив за собой шлейф тяжёлого аромата. Калеб задержался на секунду.

— Ты слышала клиента, — сказал он тихо, но жёстко. — Видение есть. Задача — воплотить. Это не твоя личная гостиная. Это товар. И клиент, как известно, всегда прав. Не так ли, мастерица?

Он не стал ждать ответа. Кивнул и вышел, закрыв дверь с мягким, но окончательным щелчком.

Я стояла, сжимая в руках тот самый меловой раствор. Он начал застывать, превращаясь в комок. Тилли молчала, но её глаза были полны тревоги. Она всё поняла. Пыльник чихнул ещё раз — на этот раз явно от запаха духов, который теперь висел в мастерской, как призрак чужого, навязчивого желания.

Я взяла гравюру. Пурпур и золото. Готика и ампир. Это было не просто безвкусица. Это было предательство всего, что я старалась вложить в своё ремесло. Но в кошельке снова зазвенела пустота. А в ушах — слова Калеба: «Клиент всегда прав». И его непрошенная, но верная услуга: «Я привёл тебе крупную рыбу». Отказаться — означало показать слабость. Обидеть Калеба. Потерять, возможно, самый крупный гонорар за всю историю моего пребывания здесь.

Я положила гравюру на стол. Она лежала там, как обвинительный акт. И как контракт, подписанный не мной, но моей нуждой.

— Готовим эскизы, Тилли, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, безжизненным. — По видению клиента.

Я повернулась к полкам с образцами. Моя рука потянулась было к мягкому, серебристому льну, к нежной шерсти... и опустилась. Вместо этого я взяла кусок кричащего пурпурного бархата и образец дешёвой, желтоватой позолоты. Они были тяжёлыми. Неприятными на ощупь.

Так начиналась работа над будуаром мадам Дюран. Работа, в которую с самого начала было невозможно вложить душу. Только пальцы. И сожаление.

Ткань жгла пальцы. Не жаром, а назойливым, пыльным холодом пурпурного бархата. Каждая ворсинка цеплялась за кожу, словно крохотный крючок. Разжала пальцы — на подушечках остались красные, нездоровые полосы. Образец, присланный Калебом, лежал на столе как обвинение. «Самый модный оттенок сезона при дворе». От такого «модного» в глазах рябило.

Рядом стояла банка с составом для позолоты. Крышка не закрывалась плотно, и запах просачивался наружу — уксусная острота, перебитая чем-то сладковато-гнилостным. Воздух в мастерской, обычно пахнущий деревом и льном, теперь отдавал дешёвой химией и чужими амбициями.

Тилли работала напротив. Звук ножниц, обычно быстрый и уверенный, теперь был одиноким, сухим щелчком. Затем пауза. Ещё щелчок. Металл встречал плотную ткань с сопротивлением.

— Мастерица?

Голос ученицы был едва слышен. Она не поднимала головы, смотрела на эскиз, утверждённый мадам Дюран. На бумаге папоротник, всегда живший плавными изгибами, был скручен в тугой, геометричный штопор. Углы — острые, режущие взгляд.

— Узор… Мы же хотели сделать его живым. А здесь… углы.

Слова повисли в отравленном воздухе. Прямой вопрос не звучал, но висел на кончике каждой фразы: «Почему?»

— Так хочет клиент.

Собственный голос отозвался плоским, глухим эхом. Не объяснение. Констатация поражения. Пальцы сами потянулись к игле. Взяли не свою, старую, знакомую до каждой зазубринки, а новую, острую и безликую. Вдели нить — не шёлк, а жёсткий, блестящий синтетик.

Первый стежок. Игла вошла в бархат с глухим, неохотным бульканьем. Нитка легла криво. Второй стежок. Мысли упрямо твердили: «лесная тень, прохлада, зелень», но руки выводили на ткани сухую, мёртвую спираль. Внутри, где обычно зарождалось теплое чувство правильности, зияла пустота. Холодная. Как та игла.

С края зрения мелькнуло серое пятно. Пыльник. Он не подошёл, не ткнулся носом в колено. Зверёк остановился в трёх шагах от стола, нос вздёрнут, уши отведены назад. Потом медленно развернулся и ушёл в свой домик. Не чтобы спать. Чтобы исчезнуть. Его молчание давило сильнее любого ворчания.

Работа продолжалась. Час. Другой. Тилли изредка вздыхала, поправляя кривой срез. В мастерской стояла тишина, густая и тяжёлая, как сам этот бархат. Никто не говорил о красоте. О свете. О чувствах. Обсуждали только «соответствие эскизу» и «стойкость позолоты».

К вечеру кусок драпировки, наконец, был готов. Подняли его, чтобы оценить. Пурпурная масса поглотила последний луч заходящего солнца, став ещё более мрачной. Жёлтая тесьма по краю блеснула тускло, болезненно. Вышитые спирали смотрелись как шрамы.

Тилли замерла с противоположного конца ткани. Её глаза, обычно такие живые от интереса, были потухшими.

— Мне жалко ткань, — прошептала она, глядя не на работу, а куда-то сквозь неё. — Она могла бы… дышать. Стать чем-то добрым.

Горло сжалось. Кивнула, не в силах выговорить, что жалею не ткань. Себя. Свои руки. Свой дар,