Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева

Ночь. Мастерская опустела. На манекене стояло то самое пурпурное чучело. Зажгла свечу — пламя не смягчило уродство, лишь отбросило на стену корчащиеся, безобразные тени.

Подошла к верстаку, взяла свою иглу. Та самая. На деревянной рукоятке остался след от зубов Пыльника, когда он был щенком. Прижала холодное железо к щеке. Никакого утешения. Только стыд.

Завтра всё повторится. Снова этот бархат. Эти спирали. Этот запах. И этот взгляд Пыльника из темноты, полный немого вопроса, на который нет достойного ответа.

Потушила свечу. В кромешной тьме пурпурный бархат стал чёрным пятном. Но его уродство никуда не делось. Оно въелось в стены. В воздух. В кончики пальцев. И, кажется, в саму душу.

Утро началось с головной боли. Тупая, давящая боль висков, знакомый спутник бессонных ночей и неправильных решений. В мастерской пахло пылью, остывшим воском и тем самым химическим послевкусием от позолоты, которое, казалось, впиталось в дерево стола.

Манекен с драпировкой стоял посередине комнаты, как позорный столб. Я попыталась обойти его, сделать вид, что его нет. Не вышло. Пурпурный цвет бил в глаза даже из-под слоя утренних теней.

Тилли пришла молча. Не с привычным лёгким стуком дверью и тихим «доброе утро». Она вошла, кивнула, и её взгляд сразу же, машинально, потянулся к пурпурному пятну. Затем резко отвелся. Она принялась растапливать печку, движения резкие, угловатые. В воздухе повисло не просто молчание. Напряжение.

Мы принялись за работу. Второй отрезок бархата, выкройка для жёсткого, гнущегося карниза в «готическом стиле». Мой резец скользил по дереву, оставляя не плавные, а рваные, агрессивные штрихи. Каждый скрип инструмента отдавался в висках.

Дверь в мастерскую распахнулась прежде, чем успел прозвучать стук. Ворвался Калеб, а за ним, как тяжёлый, надушенный шлейф, — мадам Дюран. На её лице было выражение предвкушения, смешанное с привычной снисходительностью.

— Ну-с, мастерица, показывайте, что у нас получилось! — Калеб широким жестом указал на манекен. — Мадам горит нетерпением увидеть первый плод нашего сотрудничества!

Мадам Дюран подошла ближе. Её глаза, узкие, оценивающие, пробежали по драпировке сверху вниз. Брови медленно поползли вверх. Не от восхищения. От недоумения.

Она обошла манекен кругом. Молчала. Потом её рука в кружевной перчатке потянулась, коснулась бархата. Сразу отдернулась, будто обожглась.

— Что-то… не то, — произнесла она наконец. Голос звучал разочарованно, капризно. — Кажется, слишком… пестро. Или… тяжело. Не знаю. Но это не то, что я ожидала.

В груди что-то екнуло. Не злорадство. Стыд. Потому что она была права. Это было уродливо.

Калеб, будто по сигналу, резко повернулся ко мне. Его улыбка исчезла без следа. Взгляд стал острым, обвиняющим.

— Мадам, вы же сами утверждали эскиз! — воскликнул он, но это было обращено не к ней. Ко мне. — Каждый штрих был согласован! Мастерица, вы, кажется, неверно истолковали пожелания клиента!

Он делал из меня козла отпущения. Публично. Перед клиентом. Кровь ударила в лицо. Губы онемели.

Мадам Дюран фыркнула, не глядя ни на кого.

— Я ожидала большего. От таких рекомендаций, — она бросила последний, уничижительный взгляд на драпировку и на меня. — Переделайте. И… эскиз нужно пересмотреть. Чтобы было… благороднее.

Она развернулась и вышла, оставив за собой облако разочарования и духов.

Калеб задержался на секунду. Его лицо было каменным.

— Всё, что не соответствует ожиданиям клиента, — убыток, — прошипел он тихо, но так, чтобы слышала только я. — Вы берёте на себя расходы по переделке. И снижаете стоимость работы на треть. Чтобы компенсировать мадам моральный ущерб. Иначе этот инцидент станет известен всем моим… связям.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я стояла, глядя на ту самую дверь. В ушах звенело. Стыд сменился леденящей, чистой яростью. Он не только заставил делать безвкусицу. Он ещё и выставил виноватой, когда эта безвкусица не понравилась. И теперь мне предстояло платить за это. И деньгами, и репутацией.

Тилли стояла у печки, сжимая в руках тряпку. Её лицо было бледным.

Я подошла к манекену, схватила драпировку. Тяжёлая, нелепая ткань поддалась с трудом. Я скомкала её, запихнула в пустой мешок для мусора. Звук был глухим, удовлетворительным.

— Переделывать не будем, — сказала я, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Будем делать заново. С нуля. По-другому.

Не для мадам Дюран. Для себя. Чтобы доказать… себе же. Что ещё не всё потеряно. Что мои руки помнят, как создавать красоту. Даже если её никто, кроме нас, не увидит.

Мешок с пурпурным бархатом полетел в самый тёмный угол кладовки. На его месте воцарилась пустота. И в этой пустоте, впервые за несколько дней, стало легче дышать.

Ветер с реки нёс запах рыбы, сырых водорослей и свободы. Не романтической. Свободы от четырёх стен мастерской, от запаха неудачи и пурпурного бархата. Я стояла на набережной, у старого, замшелого парапета, и ждала. Руки были спрятаны в карманах плаща, пальцы сжимали холодный, гладкий камушек, подобранный по пути.

Он подошёл не сразу. Дал мне почувствовать, как стынут ноги, как ветер пробирается под воротник. Появился из-за угла склада, неспешной, размашистой походкой хозяина положения. В простом, тёмном камзоле, без лишнего блеска. Его лицо в сером свете предвечернего неба казалось вырезанным из того же гранита, что и набережная.

Остановился в двух шагах. Не поздоровался.

— Ну? — спросил он. Голос был ровным, без эмоций. Бизнес.

Я вынула руку из кармана, разжала пальцы. Камушек упал в воду с тихим, жалобным «плюх». За ним тут же устремился мелкий кружок — рыба или просто пузырь.

— Так больше не будет, — сказала я, глядя на расходящиеся круги, а не на него.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Что именно? Твоих капризов? Или моих доходов?

— Никаких заказов, которые противоречат тому, что я делаю. Никакого золочёного ампира с готикой для широты души. Я не декоратор для чужого тщеславия.

Он покачал головой, будто слышал детский лепет.

— Наивная. Ты до сих пор не поняла? Весь этот мир — один большой рынок. И всё, что на нём продаётся — это тщеславие. Одни покупают блестящие побрякушки. Другие — иллюзию «душевного тепла» в твоих носках. Разница только в цене и упаковке. Я предлагал тебе продавать в красивой упаковке по высокой цене. Ты предпочла торговать на обочине. Твой выбор.

Ветер донёс обрывки чьей-то песни с проплывающей баржи. Грустной. Про любовь и далёкие берега.