Развод. В одном направлении - Ева Шах

— Давай, — сказала Варя. — Но если ты начнёшь вести себя как герой мелодрамы, я уйду.

— Ты очень высокого мнения о моих драматических способностях.

— Я слишком хорошо знаю твои, Дорин.

Когда она уехала, я остался стоять у машины ещё несколько секунд. Телефон вибрировал в кармане. Конечно. Работа. Вопросы, правки, срочные ответы. Раньше я бы уже по дороге туда открыл почту, начал звонить, переключился, ушёл с головой. Сейчас впервые за долгое время позволил себе постоять посреди парковки и просто... почувствовать.

Я скучал по ней. Не как мужчина скучает по женщине, с которой у него хороший секс и общий быт. А как человек скучает по другому человеку, рядом с которым он был когда-то очень живым, потом очень потерянным, а теперь неожиданно снова становится собой — только другим, менее бронзовым, более настоящим.

Вечером я всё-таки поехал в спортзал. Не потому что внезапно полюбил качать железо. А потому что слишком хорошо понял: если не начну вкладываться в себя не только головой, но и телом, то снова превращусь в человека, у которого всё держится на адреналине, кофе и самонасилии. А это, как выяснилось, не самый сексуальный образ жизни. Ни для сердца, ни для бывшей жены.

На беговой дорожке написал Варе:

«Сегодня был в зале. Решил не умирать от стресса раньше времени. Думаю, детям и тебе это было бы неудобно.»

Ответ пришёл быстро:

«Спасибо. Мне бы не хотелось объяснять Соне, что папу победили не регуляторы, а давление и булочки.»

Я усмехнулся.

Потом пришло второе сообщение:

«И, кстати, это очень... привлекательно. Когда ты что-то делаешь для себя, а не для картинки.»

Вот тут я чуть не сошёл с дорожки. Буквально.

Я остановил темп, выдохнул и написал:

«Осторожнее. Такими сообщениями можно спровоцировать во мне нездоровый спортивный энтузиазм.»

Она ответила смайликом. Простым, смешным, без романтических соплей. И почему-то именно этот дурацкий смайлик ощущался интимнее многих наших прошлых признаний.

Потому что теперь всё было не про картинку, не про роли и не про обязательства. А про живой ток между двумя людьми, которые очень боятся снова сделать больно — и именно поэтому впервые в жизни двигаются не быстро, а правильно.

---

Глава 29. Варя

Глава 29. Варя

Глава 29. Варя

Самые опасные вечера — не те, когда всё рушится. В момент катастрофы ты, как ни странно, собрана. Включается автопилот, внутренний диспетчер, тревожный штаб, баба с лопатой, кто угодно — лишь бы не чувствовать слишком много сразу. Настоящая уязвимость приходит потом. Когда внешне всё более-менее под контролем, никто не умирает, дети накормлены, документы отправлены, а внутри ты уже пустая, как банка после Нового года: блестела, работала, держала форму, а теперь стоишь и звенишь от усталости.

Именно в такой вечер всё и случилось.

Соня с утра проснулась горячая, как маленькая батарея на нервной почве. Тридцать восемь с половиной. Щёки красные, глаза мутные, голос жалобный.

— Мам, у меня в голове бегают слоны, — простонала она.

— Это не слоны, это вирус, — сказала я, уже лезя за градусником, водой, жаропонижающим и остатками собственного самообладания.

Через двадцать минут стало ясно, что в школу никто не идёт, в «Лимон и Лайм» я опаздываю, рабочую смену надо перекраивать, а Марк, конечно, именно сегодня решил вспомнить, что у него завтра контрольная по дробям, которые он почему-то считает личным оскорблением.

— Мам, я не понимаю, как можно делить число на число, если оно и так число! — возмущался он.

— Поверь, сын, — сказала я, одновременно проверяя лоб Сони, — взрослые тоже не всё понимают в этой жизни.

К полудню я уже жила в режиме плохо отрегулированного робота: чай, лекарства, плед, дроби, звонок в школу, сообщение Ольге, стирка, суп, «мама, я хочу яблоко, но только зелёное», «мама, а если три четвёртых разделить на две восьмых, это что, издевательство?».

Телефон мигал сообщениями от адвоката, от родительского чата, от Ольги, от Маши, от какого-то курьера, который не мог найти подъезд, хотя мы, напомню, живём в доме. Человек искал подъезд к дому. Мне даже стало интересно, не заблудился ли он в экзистенциальном смысле.

Ближе к вечеру я вдруг обнаружила себя на кухне, сидящей перед чашкой остывшего чая и смотрящей в одну точку. Не плачущей. Не злой. Просто выключенной.

Телефон завибрировал.

Егор.

Я уставилась на экран и поняла, что сил на обычное «всё ок, справлюсь» у меня нет даже на уровне пальцев.

«Как вы там? Дети писали, что Соня заболела.»

Я напечатала честнее, чем планировала:

«Вирусная ферма. Я держусь на чае, злости и материнском долге.»

Ответ прилетел почти сразу:

«Еду. Что привезти?»

Вот в такие моменты старые женские рефлексы особенно опасны. Потому что первая мысль — конечно же, не надо. Я сама. Я сильная. Я не обязана снова опираться на мужчину, которого училась от себя отлеплять по живому. Но на второй мысли стало понятно: если я сейчас снова выберу “сама”, то это будет уже не сила, а дурость. Иногда независимость — это не отвергать помощь, а решать, когда она тебе правда нужна.

Я набрала:

«Еду. Молоко. Что-нибудь сладкое. И нормальную еду. Если можно — суп. И себя тоже привези.»

Только отправив, я поняла, как звучит последняя строчка. Слишком близко. Слишком откровенно. Слишком... живо.

Но отменять было поздно.

Он приехал быстро. С двумя пакетами и тем видом, который у него бывал раньше только в очень редкие моменты — когда он не играл ни в бизнесмена, ни в спасателя мира, а просто был человеком, сосредоточенным на том, чтобы помочь.

— Где пациентка? — спросил он тихо, входя.

— Наверху. Смотрит мультик и играет в драму века.

— А второй?

— Делит дроби так, будто собирается подавать на них в суд.

Егор кивнул, как человек, которому всё это понятно. И именно это почему-то кольнуло сильнее всего. Раньше он слишком часто отсутствовал в таких днях. Теперь — ориентировался в них почти с ходу.

Он разложил еду, налил мне суп, поставил передо мной тарелку и ложку.

— Сначала ты ешь, — сказал он.

— Ты мне не командир.

— Нет. Я человек, который видит, что ты сейчас упадёшь в обморок от героизма.

Я посмотрела на него и не нашла