Мировая война - Денис Старый

месяцев, чтобы собрать полки, пополнить казну, укрепить крепости, договориться с теми, с кем ещё вчера считали унизительным договариваться, разобраться с наследованием и показать провинциям, что Вена всё ещё Вена, а Габсбурги всё ещё Габсбурги.

Именно ради этого сюда в спешке пригласили представителей великих европейских держав. Официально — для переговоров, возможно, даже для конференции, для мирного разрешения возникших противоречий. Красивые слова. Но с каждой минутой становилось всё очевиднее, что никакой настоящей конференции может не получиться. Получится торг — грубый и безжалостный. Каждый присутствующий уже мысленно подсчитывал, сколько стоит слабость Австрии. Пруссия хотела одного, Франция — другого, Британия стремилась не позволить континенту сложиться в сочетание, опасное для неё самой, у немецких князей были собственные аппетиты, и у каждой державы находились старые претензии, новые интересы и очень своевременно обнаруженные юридические основания требовать именно сейчас именно то, что ей хотелось получить.

И среди всего этого дипломатического зверинца русский посол молчал. Румянцев мог себе это позволить, потому что Россия пока ничего не просила.

Именно это беспокоило собравшихся сильнее всего.

Европа уже начинала привыкать к тому, что новая Россия предпочитала не кричать о своих намерениях заранее. Когда Петербург молчал, это вовсе не означало, что у него нет замыслов. Порой это означало лишь то, что русские ещё не решили, какую цену назначить за собственное участие.

Румянцев медленно оглядел зал. Пруссак стоял с вызывающе прямой спиной. Ришельё сохранял ту лёгкую улыбку, с которой, вероятно, одинаково удобно было входить в спальню замужней женщины и на переговоры о разделе чужой державы. Сен-Сафорен молчал и наблюдал. Австрийские вельможи кипели от бессильной ярости. Елизавета Кристина защищала дочь одним взглядом, а маленькая Мария Терезия сидела под тяжестью короны, которая была слишком велика для десятилетней девочки.

Никто из них ещё не знал, что в это самое утро далеко на юго-востоке два фрегата под турецкими флагами уже вошли в Босфор. Что над Константинополем поднимается дым, что горят янычарские казармы, что русская агентура привела в движение давно подготовленные силы, а русский адмирал готовит флот к атаке. Они не знали, что день, начавшийся для европейских дипломатов спором о наследстве Габсбургов, очень скоро может принести известие, после которого им придётся заново пересчитать всю Европу.

Потому что если русский флот войдёт в Константинополь, а русский солдат ступит на улицы Царьграда уже не как налётчик, не как временный победитель и даже не как гость, вопрос о том, кто в Европе сегодня силён, а кто слаб, придётся задавать заново.

— Вы ведете себя вызывающе, — не стерпела вдовствующая императрица.

Стоящие рядом с ней военные испытали то, что можно было бы назвать «испанский стыд».

— Да что вы? Разве же я сказал, что это спектакль? Что императрица… Пруссия не поддержала прагматические санкции, не готова принимать императрицу… женщину… ребенка.

— Вы пользуетесь тем, что я дала слово и сто с вами ничего не случится… Но…

— Нарушите слово? — усмехнулся барон, бывший готовым к этому.

Он даже хотел оказаться мученником.

* * *

Глава 12

Ховбург.

28 апреля 1727 года.

Некоторое время мы простояли за закрытыми дверями, словно непрошеные гости, которых не желали пускать в зал. На самом деле всё было ровно наоборот. Еще какие желанные. Спасители, я бы сказал. Главные актеры этого Марлезонского балета.

Это была наша, а точнее — моя задумка. Уж не знаю, насколько точно я просчитал эффект от столь эксцентричного появления. Признаться, немного нервничал. Всё же я привык, когда цифры сходятся, когда прибыль или хотя бы убыток можно посчитать, а результат сложного предприятия — разложить по столбцам и получить в конце более-менее понятный итог.

Политика же, особенно большая, европейская, слишком часто напоминала игру, где половина участников прячет карты в рукавах, другая половина меняет правила по ходу партии, а кто-нибудь третий непременно пытается опрокинуть стол.

— Это не суд. Это судилище, — негромко, но с явным возмущением произнесла Маша и недовольно повела плечом, прислушиваясь к приглушённым голосам за массивными двустворчатыми дверями. — Что вообще позволяет себе этот пруссак? Я буду рада, если мы проучим его.

— Проучим… игра только начинается, любовь моя. Еще только начало войны, — отвечал я. — Ты в порядке? Извини, что втянул. Но ты — императрица Византийская. Теперь тоже игрок.

— Все хорошо. Я рада быть рядом и полезной тебе, — ответила она, но было слышно, что некоторое волнение присутствует у Маши.

Я повернул голову и посмотрел на свою умницу и красавицу жену. Почти что византийскую императрицу, между прочим. Сегодня она выглядела именно так, как должна была выглядеть женщина, способная одним своим появлением заставить придворных дам на следующий же день бежать к портным.

— Именно судилище, — согласился я, кивнув. — Только судят они сейчас не человека. Целую империю делят, причём желательно без её согласия. Хотя и Кристина виновата.

— Елизавета Кристина?

— Кристина… Елизавета у меня одна. И дай Бог, чтобы она присмотрела на Мишей, — сказал я.

— Я больше рассчитываю, что за няньку останется Наташа. Твоя младшая дочь — это нечто. Такая красавица!

Это да… Я даже расплылся в улыбке.

А там, за дверями, действительно судили Австрию. Точнее — всю Священную Римскую империю германской нации, насколько вообще можно было судить это странное государственное образование, состоявшее из множества земель, княжеств, епископств, вольных городов и владений, связанных друг с другом столь замысловато, что разобраться во всём этом мог либо немецкий юрист, либо человек с чудовищным количеством свободного времени.

Сама империя, конечно, отнюдь не являлась пушистым и ласковым зверьком, которого сейчас несправедливо обижали злые соседи. За свою историю Габсбурги наворотили столько, пролили столько чужой крови и столь многим наступили на горло, что даже русским князьям и царям было бы непросто с ними соревноваться. Если бы государства судили по всей совокупности совершённых за столетия грехов, Священной Римской империи впору было бы готовить не адвоката, а палача.

Вот только политика так не работает. В политике существуют прежде всего интересы собственного государства. Не мораль. Не гуманность. Не личные симпатии монархов друг к другу. Всё это