Когда боги удалились на покой. Избранная проза - Геннадий Моисеевич Файбусович

аристократия, подтверждается. Судя по всему, этот акт повлечет за собой неслыханную расправу. И еще трудней будет носить маску. Впрочем, я давно пришел к убеждению, что террористические акты мало что могут изменить, а главное, не принесут ничего хорошего…»

Бомба, оставленная в служебном портфеле полковником Шенком фон Штауфенбергом, взорвалась во время совещания в «волчьей норе» — главной ставке фюрера в лесах Восточной Пруссии. Несколько человек было ранено. Среди хлопьев стекловаты, которой были проложены стены барака, обломков мебели и осколков стекла сидел в разодранных брюках Гитлер, на левом локте у него оказался кровоподтек, барабанные перепонки лопнули. Придя в себя, он забормотал: «Так я и знал. Кругом изменники…»

Среди участников заговора были знакомые и друзья Юнгера; его непосредственный начальник, командующий силами вермахта во Франции генерал Штюльпнагель, успел в Париже окружить здания полиции, гестапо, СД и СС; когда стало ясно, что переворот не состоялся, он выстрелил себе в голову, потерял зрение, был подвергнут лечению и слепым повешен. Юнгер не был непосредственным участником заговора. Он был «лишен права носить оружие», проще говоря — уволен из армии.

20

Юнгер демонстративно отказался заполнить анкету комиссии по денацификации и до 1949 года не имел права печатать свои произведения в Германии, не разрешалось даже цитировать их в печати. В 1950 г. он поселился в Вильфлингене.

С этого времени и до самых последних лет он опубликовал немало новых книг: фантастические романы, близкие к жанру антиутопии, эссеистика, дневники. «Subtile)адйеп» (труднопереводимое название, что-то вроде «Деликатной охоты»; 1967) — том полувоспоминаний-полуразмышлений об охоте за бабочками и жуками, о грибах, травах, блужданиях по немецким лесам и энтомологических экспедициях в экзотические уголки Земли. Повесть «Прибытие на Годенхольм» (1952) написана под впечатлением от знакомства с Альбертом Гофманом, швейцарским химиком, который синтезировал ЛСД, и опытов с «раздвигающими границы сознания» галлюциногенами. Как встарь, Юнгера отличает тяга к опьянению и холодный экстаз, посреди которого, как воин на поле боя, пребывает непоколебимый интеллект. Юнгер — типично «мозговой» писатель, но живущий в эпоху пострационалистическую, когда разум утверждает себя, так сказать, в неустанном саморазвенчании. Многократно отмеченная, постоянная черта Юнгера — холодноватая отчужденность наблюдателя. С годами его слог усыхал, освобождаясь от красивости, не теряя элегантности, и, можно сказать, что этот живой — все еще живой![4] — классик стал прозаиком скорее французского, чем немецкого типа. Недаром его больше, чем на родине, чтут по другую сторону Рейна. Короткие фразы, простой синтаксис (если при чтении фразы вслух у вас перехватывает дыхание, значит фраза плохая, учил Флобер), латинская дикция, энергия, ясность. Примером может служить виртуозно написанный маленький криминальный роман «Рискованная встреча», о котором кто-то сказал, что его сочинил Мопассан, прочитавший Сименона.

Все же стихия, где этот ум чувствует себя в наибольшей степени à l’aise, — медитативно-философская проза. Было бы непосильной задачей суммировать мировоззрение Юнгера в немногих словах; проще — что и делалось не раз — наклеить на него несколько удобочитаемых этикеток. Биологизм, неоплатонизм. Мир живой природы многократно, как в зеркалах, отражен в истории: в них просматривается некоторая общая конструкция. Это мир бесконечных самоуподоблений, вечных образцов и их воспроизведений. В аналогиях угадывается единый космический ритм, единый замысел, лишенный, однако, первоисточника, который его замыслил. Присутствие Гераклита, Шеллинга и особенно Новалиса дает себя знать в отточенных, подчас нарочито энигматичных и всегда доставляющих эстетическое наслаждение фрагментах Юнгера.

Мы сказали — классик. Но Эрнст Юнгер отнюдь не памятник самому себе, не бесспорный и хрестоматийный, облитый глазурью классик, как, например, Томас Манн. Каждый новый юбилей Юнгера — повод для очередного сведения счетов. Для одних он слишком аристократ, старый соблазнитель и не пожелавший исправиться антидемократ, для других — что-то вроде Пифии. Внеидеологическая рецепция Юнгера начинается лишь в последние десятилетия.

Да это и понятно: Юнгер, как мы старались показать, — фигура в высшей степени сложная. Он принадлежит не одной, а многим эпохам, и его век был одновременно и веком Гитлера, и веком Сталина, веком Эйнштейна и Томаса Манна. А потому нельзя оценивать Юнгера только под одним углом зрения.

Могут спросить, чем интересен этот автор для русского читателя. В самом общем смысле — тем же, чем интересна и поучительна судьба Германии в XX веке, страны, у которой так много общего с Россией. От национализма, от настороженного противостояния миру — к европеизму — этот путь, пройденный Юнгером, предстоит проделать и многим представителям культурной элиты нашего отечества. Вместе с тем Юнгер — живая, зеленеющая ветвь мощной традиции, от которой не вправе отгораживаться русская мысль.

В этой статье было уделено некоторое внимание стилю Эрнста Юнгера. С годами — лучше сказать, с десятилетиями — дух и направление его книг, как мы видели, изменились. Стиль в основных чертах остался прежним. Этот стиль — идет ли речь о повествовательной прозе, дневниках или путевых записках — отличается изумительной концентрацией, доступной разве только поэтам, в значительной мере утраченной с крушением античной культуры и письменности, со смертью древних языков. Юнгер приучает своего читателя додумывать сказанное автором и опускает все лишнее, само собой разумеющееся и тривиальное; мысль писателя напряжена и эллиптична, его «мыслеобразы» кажутся загадочными, как могут быть загадочными древние афоризмы или стихи, которые покоряют чем-то мерцающим и неоднозначным, чем-то параллельным логике.

Стиль Юнгера ставит вопрос о гуманизме. Это не привычный для русского культурного сознания популистский гуманизм, взывающий к старым заветам служения народу, родине и т. п. Юнгер — индивидуалист и одновременно гражданин мира — титул, который с гордостью носил Гёте. Но мир, в котором живет наш современник Юнгер, уже не тот мир, в котором он сам вырос, воевал, стал писателем, не говоря уже о мире Гёте. Это мир апокалиптический. И тут перед нами раскрывается некий секрет Юнгера. Быть может, доминанта его творчества. Высшая задача литературы в дегуманизированном мире — отстаивать честь одинокой человеческой личности, стоять насмерть, как подобает мужчине. Историк Голо Манн сказал однажды о Юнгере, что он отдает приказы читателю, как офицер — солдатам. Это не так. Но Юнгер в самом деле не болтает, не фамильярничает с публикой и не стремится быть голосом народа — это слово вообще отсутствует в его лексиконе. В безупречной законченности его пассажей есть нечто вызывающее, — ведь в современной литературе, и немецкой, и, конечно, русской, определенно преобладает нелитературная стилистика. И все же: высоко дисциплинированный слог Юнгера воспринимается как эквивалент человеческого достоинства в мире, где это достоинство попрано как никогда прежде.

Наконец, Юнгер — это просто писатель, читать которого — удовольствие.

Сам о