Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

равно. Да просто на кого ни посмотри… Каждый из них занят своим делом, все налажено, и ни о чем не надо думать. Папа продает лес, отдает кредит, говорит по телефону с Гердой Николаевной. У всех все просто!

Я бы поменялся с каждым из них. Вот, кажется, ради одной простоты… Но тогда мне было бы неинтересно. Что интересного жить как Баллон или даже как мой папа? Папу мне стало жалко. И совестно, что я так подумал. Вот я всегда не прав, даже в своих мыслях. Все у меня запутано, все сложно! Ничего не понимаю…

2

Наконец-то я вспомнил, на кого похожа Анна Павловна. Женщина-следователь. Она похожа на нашу соседку тетю Люсю. Только тетя Люся не курила, зато делала такие же странные ударения в словах, когда читала мне детские книжки. Она говорила «Фреде́рик» вместо «Фредери́к», смешно, по-деревенски, произносила «Пить-ер Пен». Анна Павловна говорит «осу́жденный», «при́говор». Это она приводит примеры из судебной практики, убеждая меня быть честным с ней.

Честным.

Я улыбаюсь.

Она закуривает вторую сигарету и спрашивает, когда я познакомился с Алмасом Алтыновым. Это старший брат Хана по прозвищу Дед.

* * *

Я не могу вспомнить, какого числа и в какой день это было, помню только, что в тот день я решил на математике у доски сложное уравнение, первый раз в жизни. Папа заставил меня заниматься. Я сидел и занимался. Но у меня ничего не получалось. Я спрашивал у папы. Но он тоже ничего не мог понять. Папа нервничал. Возможно, он припомнил слова, которые часто бросала ему моя мама. О том, что он «самоустранился», «на все махнул рукой» и теперь «по его вине» и так далее… Папа стал узнавать, сколько стоят занятия с репетитором. Посмотрел в интернете, присвистнул. «Ну, ничего не поделаешь, надо». Я стал ходить к репетитору, за пятьсот рублей в час. Нашли старичка, который брал подешевле. Это была ошибка. Нельзя брать то, что дешевое. И весь этот час я сидел и страдал, стараясь отодвинуться подальше. Только об этом и думал, потому что от старичка невыносимо пахло. Даже не знаю, чем именно. Я ничего не понимал, запутался даже в том, что раньше знал.

Но решение явилось неожиданно. Так бывает в математике. Папа сказал, что Герда Николаевна может позаниматься со мной. Оказывается, она училась на физико-математическом факультете. Надо же! Я думал, там одни ботанши учатся. А Герда Николаевна, наоборот, должна была учиться где-нибудь на манекенщицу, такая она высокая да еще всегда на каблуках. От Герды Николаевны пахло духами, и меня эти духи тоже как-то сбивали. Но потом я перестал замечать, потому что объясняла она доходчиво. Я почти всегда со второго, в крайнем случае, с третьего раза понимал. Ну, иногда с четвертого. Математика нас сближала. Теперь мы пили чай втроем. Папа, Герда и я. Но я все равно сидел за столом, брал сахарницу или печенье, помешивал ложечкой, глотал – все как деревянный. Не знаю – почему. Когда Герда Николаевна объясняла или я решал, а она проверяла, все было легко, кроме самой математики. А как только кончалась математика, все становилось туго, через силу. Как будто математика оттягивала на себя неловкость, поглощала ее. Значит, людей сближает то, что оттягивает на себя неловкость? И откуда она вообще берется? Почему люди стесняются друг друга? Шопенгауэр объяснил бы, что они боятся чужого мнения. Но мне кажется, что тут есть что-то еще… Должно быть, старик чего-то недоглядел, не учел… Может быть, мне стать философом, когда мы, наконец, покончим с этой математикой?

Но все же занятия с Гердой Николаевной «дали свои результаты». Однажды меня вызвали к доске – и я решил уравнение. На самом деле мне просто повезло, мне попалось уравнение в точности такое, какое мы недавно проходили с Гердой. Я решил его так быстро, что наша математичка удивилась. «Тень сомнения» лежала на ее лице. Она не ждала такого результата от меня. Возможно, это как-то опровергало сложившуюся в ее голове «картину мира». Мне даже показалось, что она недовольна. Но ей пришлось поставить мне пятерку.

А вечером мы встретились с Лизой. В этот день шел дождь со снегом. А какое число и какой день недели был, я не помню.

Стояла оттепель, все сверкало. Вдоль бордюров бежали ручьи. Лужи синели. Сосульки бились о тротуар. Зимний накат сошел с дорог, и машины ударялись колесами в выбоины, стреляли брызгами по прохожим. «Пробуждалась природа» – как написал в своем сочинении Жустик еще в пятом классе (мы нашли у него дома старую тетрадку). «В огороде все повзрослело, на деревьях поют скворцы, самцы». Видно, что Жустик в детстве был хорошим, любил природу. Мы ржали.

А к вечеру небо затянуло, пошел дождь со снегом. Мы с Лизой решили зайти в кафе Green, погреться. Там зеленые абажуры, зеленый чай, на столах зеленые салфетки. Мы взяли черный кофе. Уютно было там сидеть, только через пару столиков от нас устроился какой-то верзила в красном свитере с кружкой пива и все время пялился в нашу сторону. Баллантрэ вызвал бы его на дуэль, Шопенгауэр силой воли исключил бы из числа своих представлений. А я просто нервничал, встречаясь глазами с его нахальным взглядом. Я стал смотреть, не отрываясь, на него в упор. Мол, чего надо? Он никак не реагировал. Взгляд его был тяжел и мрачен.

– Como estas? Сеньорита! – вдруг услышал я за своей спиной.

Лиза сидела напротив меня. Она помахала рукой в воздухе:

– Привет!

– Tengo bailar tango! – мимо нас к стойке прошел парень с зонтиком в руке, которым он поигрывал как тросточкой.

«Только этих тангеро из ее клуба мне не хватало», – подумал я. Одет он был не по сезону, черный костюм, белая рубашка; понятно, что приехал на машине, но зачем тогда зонтик. Тем более что дождь уже давно перешел в снег. Сказав пару слов официантке, он той же развязной походкой, ставя ноги носками врозь и постукивая зонтиком по полу, подошел к нам. Наклонился с улыбкой:

– Можно присесть?

И, не дожидаясь ответа, крючком зонта проворно придвинул пустой стул.

Официантка принесла ему высокую узкую рюмку на блюдце.

– Лиза, познакомь меня, – сказал этот длиннолицый, с синевой на скулах франт.

– Это Слава.

Я протянул руку навстречу его руке. Но он вместо того, чтобы пожать, повернул мою руку ладонью вверх и стал разглядывать.

– О! Мужчина, я вас боюсь! – вдруг кокетливо произнес он. – Лиза, учти –