Из огня да в полымя. Книга 4 - Серг Усов

— А ты всё посмеивался надо мной, — говорит он, когда мы уже выехали на Энтузиастов. — дескать, кружки надо один раз мыть, в конце рабочего дня.

— Я и сейчас так считаю, — жму плечами. — можно подумать, мы ядовитые. Да и никто ж другой кроме нас из нашей посуды не пьёт. Глупо после каждого чаепития идти в туалет.

— Как никто? А Алла Борисовна сегодня? — напомнил он. — Пришлось бы ей кофе в пластиковом стаканчике делать.

— И сделал бы.

— Госпоже Решетовой? — смеётся. — Алекс, ты себя сейчас слышишь? Нет, как начали, так уж давай и продолжать. Это я к тому, что мне и расхваленное тобой ситечко не трудно будет заодно промыть от налипших чаинок. А вообще, есть же пустые чайные пакетики.

— Чего? — не сразу соображаю, о чём Олег сказал.

— Пакетики, говорю, — поясняет. — Такие же, что и заполненные, только пустые. Если тебе содержимое пакетированных чаёв не нравится, то, давай, я на Озоне закажу сразу несколько сотен таких пустых. Будем в них среднелистовой чай — кенийский, говоришь, хороший? — засыпать, заваривать и выкидывать в нашу урну.

— Вот, блин, — не смог сдержать удивления. — а что, так можно было?

— Ещё как! — подтверждает друг. — Значит решено, сегодня же закажу, завтра доставят, послезавтра привезу в наш кабинет. Кстати, у мамы есть отличный чай, правда, крупнолистовой и не кенийский, но Уганда же где-то там рядом. Ей целую коробку как-то на полсотни пачек презентовали. Теперь заживём!

Мы уже крадёмся вдоль ряда домов, среди которых и мой. Время ещё совсем раннее, десяти нет. У детей каникулы, вот они этим и пользуются вовсю, захватив и не выпуская игровые площадки из рук. Разновозрастные. Даже те, кто перемещается ножками с помощью папы, мамы или бабушки. Дедушек редко вижу, или не любят с внучатами возиться, или умирают, не дожив до их появления. Шум и гам стоят будто в разгар дня. Капец, бедные мои соседи, которые живут на первых этажах с окнами сюда во двор. Хорошо, мне на семнадцатом не слышно, если конечно не орут словно резанные.

— Остановись здесь, — предлагаю другу, когда мы встали, чтобы дать припарковаться к бордюру Ладе Весте. — я дойду. Тут два шага осталось.

— Нет уж, Алекс, — проявляет упрямство Арефьев. — раз обещал к подъезду, значит к подъезду. Вон тот, говоришь, да?

Пешком я бы быстрее дошёл, да разве Олега переспоришь? Ну и ладно, зато подъехал как тот барин, пусть Любовь Петровна сидящая на скамейке у подъезда полюбуется на меня. Рядом с ней младшая внучка, её всего-то годика три-четыре. Смотрю, уж где-то ободрала листики с кустов и сейчас мусорит, выкладывая их на лавку рядом с бабушкой. А ты только улыбается. Правильно, ребёнок, что с неё взять?

Так-то моей соседке хорошо — дети, внуки — не только забава и радость, но и помощь любая будет, если Любовь Петровне потребуется. Может и я когда-нибудь таким вот утешением обзаведусь, имея в виду своих собственных детей. До внуков-то, учитывая мои планы жениться после сорока, вряд ли доживу. Хотя, чем чёрт не шутит? Вдруг придумают какую-нибудь таблетку, чтобы жить вдвое больше обычного? Тогда и внуками успею налюбоваться.

Вспоминается передача — или не передача, а рассказал кто-нибудь? — не помню, в общем — короче, был то ли король, то ли президент у немцев, который их в одну страну объединил почти всех, давненько это было, так он до кучи ещё и солидарную пенсионную систему придумал. Типа, до него пенсии выдавали только целевые и за какие-нибудь заслуги, а тут, вроде как Германия осталась почти без колоний, ресурсы для растущей промышленности надо ж где-то взять, вот этот чувак и придумал брать их у самих себя.

Ему тогда полную панаму возмущений напихали. Дескать несправедливо, когда один будет корячиться десятерых детей на ноги поднимать, воспитывать, а другой в своё удовольствие жить, а потом, когда оба состарятся, государство в принудительном порядке заберёт часть заработанного у потомков первого, а выдавать станет обоим. А ещё испугались, что вроде как солидарная пенсионная система может привести к вырождению германской нации. Зачем рожать, воспитывать, обучать и содержать своих детей и внуков, если тебя прокормят чужие?

Ну, не знаю. Тот президент на своём настоял, а потом и остальные страны подтянулись к этой идее. Если же те критики правы, тогда все потуги нашего Путина, все эти материнские капиталы, пособия и прочее, всё это мартышкин труд. С другой же стороны там здравое зерно имеется. Вон, Любовь Петровне отмени совсем пенсию, она от голода не умрёт, и сын с невесткой прокормят, и дочь с зятем, а там и внучата подрастут. Хотя, хрен знает, дети ведь тоже разные бывают.

С Олегом прощаемся, стукнувшись кулаками. Ну нравится ему так, я чего, откажу ему в такой ерунде? Со своими мыслями о немце, чёрт бы его побрал, пенсиях, маткапиталах чуть не оставил свой портфель. Спасибо, друг напомнил. Блин, с другой стороны, а нафига мне сумку с собой туда-сюда таскать? Чего-то привозить в офис не планирую. Чай Олег пообещал у матери взять, конфеты я ещё в пятницу к нам на работу привёз, и это только теперь у меня дома закончились Настины гостинцы. Ничего, в конце августа прилетит, наверняка ещё столько же подкинет, ей не жалко, не зря же мы с ней единокровные, общая черта характера у нас.

— Алексей, добрый вечер, — первой приветствовала баб Люба. — никак служебной машиной обзавёлся? На такси не похоже, — проводила она взглядом авто Олега.

— Да ладно, — улыбаюсь. — Где я, а где служебная машина. Здрасьте, тёть Люба.

— Кстати, насчёт где ты, — внимательно смотрит на меня. — А где ты был все выходные? Я шарлотку испекла из яблок нового урожая. В субботу вечером тебе звонила, вчера утром звонила. У девушки ночевал?

— Не, на рыбалку с друзьями ездил.

Ох, какой же я тугодум. Надо было хотя б одну щуку или налима взять себе и подарить Любовь Петровне. Ладно, в следующий раз постараюсь не забыть. А он будет следующий-то раз? Надеюсь, да. Что мешает? Не обязательно на Клязьму, можно на наше Мухинское озеро. Как раз, съезжу туда в командировку и после прорекламирую Николаевым и китаянкам.

— Не люблю шарлотку! — отвлеклась от своих листиков девочка. — Я хочу пирожное! Картошку!

— Будет тебе картошка, — пообещала баб Люба. — Вместе испечём. Мы ж какао с тобой купили? И вот.

Эмпатия вдруг опять сама включилась, фиксируя