Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

собственно завоевательные) создают идеологическое оправдание существованию аппарата власти и обеспечивают его путем «экзоэксплуатации». Но это все происходит лишь на некоторых путях и этапах государствогенеза, и особенно как раз на этапе «сложных вождеств» и фазе сложения «ранней государственности». Имманентна война и некоторым формам уже зрелой государственности. Но основой процесса институционализации государства война (тем более только завоевательная), в отличие, скажем, от возможности внутреннего принуждения, насилия, становилась очень редко. Из двенадцати — тринадцати зафиксированных нами механизмов государствогенеза, большинство из которых были и на Руси, внешне-военный (в вариантах) — лишь один из них, и не самый ранний.

Постулирует В.В. Пузанов наличие (при легитимации достигнутых предыдущим способом изменений) также идеологических механизмов в форме сознательно творимой мифологии[68]. Косвенно (имплицитно), буквально в пяти строчках, он, впрочем, указывает на действие еще нескольких «механизмов» (в данном случае по нашей терминологии): «родового (генеалогического)», «через возрастные классы», «сакрального», «через накопление сокровищ». К последним относится и внешняя торговля, со сторонниками которой как ведущего фактора русского государствогенеза (в качестве таковых он называет В.Я. Петрухина и Е.А. Мельникову) В.В. Пузанов наиболее часто полемизирует, так как считает эту концепцию ведущей.

В целом можно констатировать, что автор стремится использовать положения и понятия политической антропологии с ее диалектизмом, однако непоследовательно и несистемно. Он постоянно стремится к однозначным решениям и универсализации того или иного фактора в ущерб комплексности, что ближе к духу ортодоксального марксизма или просто ментально «чистых» историков-русистов (не связанных с антропологией, археологией или лингвистикой). Это сказалось также и в желании совместить понятия антропологии («стратифицированного общества») и марксизма — социально-экономическую основу («матрицу»).

Что касается самой концепции В.В. Пузанова, то она является преломлением теории И.Я. Фроянова, опрокинутой в прошлое, в период, предшествующий формированию городов-государств. Этот период был освещен в последней крупной работе И.Я. Фроянова (Фроянов, 1996), но в ином ключе. Кратко ее можно назвать «априорной (пока?) гиперэтапностью», имея в виду чрезвычайно удобное, со «скоростным» прохождением стадий, деление переходного периода середины IX — начала XI в.

Универсализация роли завоевательного фактора не является новой в мировой историографии, хотя по отношении к Руси столь последовательно, пожалуй, он применяется впервые после Н.М. Карамзина и М.П. Погодина (вспомним и фразу И.Я. Фроянова о «завоеваниях, осуществленных полянами»). Попытка выделить в качестве ведущего лишь один из трех-четырех признаков государства (с целью четко и однозначно определить его «грань»), по крайней мере, по отношению к Руси также не является новой и представляется малопродуктивной, а в контексте обширной политико-антропологической историографии — как минимум малоубедительной.

Концептуальной, то есть относящейся к первому направлению современной историографии, является центральная часть работы В.В. Пузанова. Часть III (XI в.) следует в основном концепции «общинного государства» И.Я. Фроянова (напомним, что А.Ю. Дворниченко, например, частично — в аспекте наличия государственности вообще — отошел от этой концепции).

В части I, посвященной истории славян до IX в., сочетаются методы социологической реконструкции и моделирования с этногенетическими построениями, которыми, кстати, пронизана и концептуальная по преимуществу часть II. Есть здесь и элементы интерпретации источника (очерк 5), однако она является ведущей в двух заключительных частях работы (IV и V). Эти части (как, заметим, и часть II) отличаются широким использованием компаративизма на уровне сравнения источников и реконструируемых на их основе реалий. Тем не менее единственно относимое к периоду государствогенеза «Киевское письмо» рассматривается вовсе не в этом ключе, а «как источник по социальной и правовой истории Древней Руси», что весьма сомнительно. Между тем активные действия автора в третьем направлении современной историографии, источниковедческо-реконструктивном и компаративистском, налицо.

Что же касается достаточно обширных, хотя текстуально в целом несамостоятельных (кроме очерка 4 части I, а также очерков 1 и 6 части II) этногенетических пассажей автора, то они в основном идентичны (и В.В. Пузанов этого не скрывает) «норманнской» интерпретации первоначальной «руси» Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина. С последним (а заодно и с О. Прицаком) автор, однако, не согласен в определении степени влияния хазарского фактора на сложение Древнерусского государства. Действуя отчасти и в рамках второго (этноинтерпретационного) направления, В.В. Пузанов здесь не претендует на новизну, но выбирает и органично использует для доказательства своих идей те концепции, которые наиболее полно «оттеняют» его политико-антропологические реконструкции. Что же касается третьего направления, то «очерки», посвященные источниковедческо-интерпретационной и реконструктивной проблематике, явно стоят особняком и с концептуальной частью практически не связаны. В последней, впрочем, разбросаны ссылки на данные письменных источников, применяемые реконструктивно, а также источники нумизматические и археологические. Здесь был бы образец комплексного анализа (или, точнее, его применения) источников, если бы не их использование «вразброс», выборочно. Особенно это касается археолого-нумизматических материалов, на которые автор, не будучи археологом, ссылается тогда, когда они его концепцию подтверждают (хотя ссылки не совсем корректны, ибо изложенные здесь точки зрения не являются единственно возможными), в то же время называя их «малоинформативными» или даже «просто бессильными».

Следует отметить, что работе предшествует достаточно полный конструктивно-критический и систематизирующий обзор современной историографии. Сам же труд В.В. Пузанова, несмотря на неоднозначность отдельных его частей, безусловно, соответствует перспективным направлениям современной историографии в изучении русского государствогенеза.

Наоборот, иной подход демонстрирует один из последних адептов теории «государственного феодализма» (третья современная теория из «старых» позднесоветских) — М.Б. Свердлов. Он также применяет политико-антропологическую терминологию, в частности пользуется понятием «потестарность» применительно к раннему этапу (до середины X в.) развития Древнерусского государства, который ранее он называл «варварским государством». Однако сразу после кризиса потестарного государства (здесь М.Б. Свердлов солидарен с нашей точкой зрения о наличии кризиса именно в середине X в., что отрицает, например, А.А. Горский) наступает период феодальной монархии, — этот недостаток присущ как ортодоксальному марксизму, так и стремящимся к излишней четкости, однозначности и универсализму историкам-русистам.

Мы также придаем огромное значение реформам Ольги, но все же не столь «решающее» и тем более — территориально всеобъемлющее. Они только начали переход к раннему государству, и уж никак не к «феодальному». По сути, М.Б. Свердлов существенно не меняет свою прежнюю теорию. Трансформация чисто поверхностная — принятое еще в советской историографии (правда, в основном для зарубежной Европы) понятие «варварское государство» переименовывается в «потестарное». Дело не в том, что, как считает А.Ю. Дворниченко, термин носил конъюнктурный характер (выше мы уже отмечали свое несогласие с этим), а в его некорректном применении. «Потестарные» отношения характерны как раз для догосударственного периода. Здесь мы вернемся и к критике собственной монографии — там, где мы соглашаемся с мнением А.В. Майорова о некорректности применения нашего термина «двухуровневое государство» для потестарно-политического периода.

Ограниченно-региональный подход (с выделением только двух зон потестарности и путей государствогенеза — северной