Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

class="p1">Он делает шаг в мою сторону. Я, не раздумывая, выдвигаюсь навстречу. Ни один мужчина в моей жизни так не выбешивал! Даже Виктор, когда я уходила от него, не вызывал такой бури злости, возмущения и чистой, несусветной ярости.

В аренду! Взял в аренду, видишь ли!

Буся и ее кавалер, словно чувствуя накал страстей, поднимаются на лапы и медленно, недовольно рыча, расходятся в стороны. Буся встает у моих ног, скаля беззубый рот. Черный «Казанова» занимает позицию у ноги Германа, настороженно поджав хвост.

И мы с Германом, будто в зловещем и медленном танце, делаем друг другу еще один шаг.

Вот мы стоим почти вплотную. Нос к носу. Зло всматриваемся в глаза друг другу — напряженные, злющие, готовые то ли в драку кинуться, то ли в страстные объятия. Не разобрать.

— Но ты все еще не сказал самую главную новость, — клокочу я ему прямо в лицо, чувствуя, как его терпкий парфюм смешивается с запахом моего адреналина.

— Это же какую? — скидывает он густую бровь.

— Такую, что ты вернулся к своей обожаемой Марго! Что вся эта «аренда» за пять зарплат сработала.

— Ты вернулся к маме? — с недоверием и растерянностью спрашивает Аркадий.

— Вы бросаете мою мамочку?! — возмущенно взвизгивает Юля и топает ногой по полу. — Я все правильно поняла?!

— А он меня не брал, чтобы бросать! — едко хмыкаю я, не отрывая взгляда от его насмешливых глаз.

— Фу, какая пошлость, Танюша, — Герман прищуривается, а после громко, на всю комнату, обращается к обалдевшему Аркадию: — Сын, мы уходим. Меня позвали, чтобы я тебя забрал и я тебя забираю.

Аркадий кидает беглый, почти панический взгляд на мою дочь. И по этому одному взгляду я считываю все: он не хочет уходить. Его история с Юлей, какой бы странной она ни была, не закончится этим вечером.

— Да-да-да, — говорю я Герману, с наслаждением выдыхая всю свою злость. — Забирай своего сына, своего пса и проваливай из моего дома. Видеть тебя не хочу!

— Лукавишь, Танюша, — шепчет он так, что слышу только я. Его дыхание, пахнущее вишневым компотом, обжигает мои губы.

— Ты был с ней, — шиплю, — я чую её запах.

— Был, — честно отвечает.

А после он резко, не прощаясь, разворачивается и широким, уверенным шагом идет к выходу из гостиной. Черный «Казанова», с бухтением и цокотом когтей по линолеуму, семенит за ним.

У двери пес на секунду останавливается и оглядывается на Бусю. Моя старушка отвечает ему сердитым, прощальным «гав!».

Кажется, расстались не только мы с Германом, но и любящие собачьи сердца.

— Я разочарована, — громко, с ледяным презрением заявляет Юля Аркадию, который медленно, нехотя поднимается на ноги.

— Юля… — начинает он, совершенно не зная, как оправдаться за выходки своего отца.

— Я тебя тоже не желаю теперь видеть, — категорично говорит моя дочь и отворачивается, скрестив руки на груди. — Каков отец, таков и сын. Так всегда и бывает.

— Ты хочешь сказать, что и я как наша папаша? — охает Макар.

Юля зависает на несколько секунд, хмурится, обдумывая слова брата, и шепчет:

— Ты и Сашка исключение из правил.

Аркадий тяжело вздыхает и шагает к двери. Но он все же оборачивается. Его взгляд находит Юлю.

— А я бы тебя… хотел бы еще раз увидеть, — тихо признается он.

А затем, копируя манеру отца, мрачно, властно и зловеще добавляет:

— И мы увидимся.

Так властно и мрачно, что аж мурашки бегут у меня по коже. Дверь закрывается за ними с глухим щелчком. Буся опять сердито бухтит, а после печально, очень печально вздыхает и поскуливает, уткнувшись холодным носом в мою икру. Ради меня она отказалась от любви.

Я подхватываю ее на руки и прижимаю к груди:

— мужики — все козлы…

— Мама, блин! — во второй раз возмущается Макар. — Я-то тоже мужского пола!

— А я будущий мужик, — обиженно отзывается Сашка. Падает на диван и закидывает ноги на подлокотник. — Нифига не понял, если честно. Такие страсти я видел только в сериалах, которые бабуля смотрит.

43

— Пап, ты действительно этого пса забираешь к себе? — недоверчиво спрашивает мой сын Аркадий и медленно опускается рядом на покосившуюся скамью.

Я киваю, глядя перед собой на пустую песочницу, залитую зловещим желтым светом старого фонаря.

И этот самый фонарь зловеще моргает, как в дешевом ужастике.

Казанова лежит возле моей ноги на песке и печально грызет кончик собственного хвоста.

А после с отчаянным видом чешет задней лапой за ухом. Наверное, у моего нового друга блохи.

— А зачем он тебе? — продолжает недоумевать мой сын.

Я перевожу взгляд на Аркадия. Его профиль в этом мерцающем свете кажется бледным и уставшим.

— А я откуда знаю, зачем мне этот пес? — пожимаю я плечами. — Ляпнул, не подумав, а теперь поздно. От своих слов и я не откажусь. Он — мой пес.

Голос звучит сипло. В горле першит.

Я разминаю плечи, пытаясь сбросить каменное напряжение, похрустываю шейными позвонками.

Не помогает. Напряжение сидит глубоко, спряталось где-то под лопатками.

— Так, может быть, у него хозяева есть? — Аркадий не унимается.

Упрямство он явно унаследовал от меня.

— Домашние собаки так поздно не гуляют одни, — заявляю я и вновь смотрю перед собой на пустую песочницу, на качели, которые изредка поскрипывают на ветру.

— Пап, может быть, по домам? — предлагает мрачно Аркадий. — Чё нам тут торчать?

— Нам надо побеседовать, — тихо говорю я и замолкаю.

Мне тяжело.

Горло будто схватил холодный спазм. Но я знаю — сейчас важно поговорить с сыном.

Раскрыться. Пояснить свою мотивацию, если она, черт побери, вообще есть. Вывалить на него все эти чертовы эмоции, в которых я сам не могу разобраться.

Гораздо легче было бы схватить Казанову на руки и торопливо сбежать в свою холостяцкую квартиру. Сделать вид, что вчерашнего вечера у Татьяны и сегодняшней страсти с Марго не было.

Вообще. Никогда. было бы проще спрятать голову в песок, так поступают тысячи мужчин.

— О чем поговорить? — спрашивает Аркадий. — О маме?

— В том числе и о маме, — киваю я и закрываю глаза.

Пахнет влажным песком и… собакой. От Казановы исходит стойкий аромат псины. Придется его не один раз помыть.

Между мной и сыном повисает пауза. Я усилием воли ее нарушаю.

— Аркаша… — делаю новый выдох. — Я действительно любил твою маму.

Я открываю глаза и смотрю в его мрачный, бледный профиль.

— Любил сильно. Самозабвенно. И мы были очень счастливы в браке. Дурные, громкие, психованные… но счастливые.

Вижу, как крылья носа Аркадия вздрагивают, как он поджимает губы.

— И