Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

— Но ты всё ещё меня слушаешь.

Он медленно моргает, и его горло дёргается — я вижу, как двигается кадык, как он сглатывает. Он не отвечает. Просто стоит рядом, и в бетонной тишине его дома я hear, как бьётся моё собственное сердце — слишком громко и слишком честно.

Глава 26

Нокс

Нокс одинадцать лет назад

Очередная богадельня с дурацкой формой и учителями, которые думают, что могут на меня орать. За утреннюю драку меня обещали выгнать, будто это меня волнует. Я сам отсюда свалю, когда захочу. Отец уже сбился со счёта, сколько школ я сменил, но сам же учил: бей первым, терпи боль, не проси помощи и не показывай слабость. Я не показываю. У меня внутри только злость и пустота, и ещё костяшки болят после вчерашнего — грязные, с запёкшейся кровью, я даже не мыл их специально.

Хади — местный шнырь, который знает все проходы. Он тащится за мной по коридору и что-то говорит про заброшенное крыло. Там можно покурить, если есть чё, и никто не запалит. Я почти не слушаю, просто иду за ним, потому что мне всё равно где торчать до отбоя.

— Там даже старые маты есть, — говорит Хади. — Предки какие-то тренажёры оставили. Стрёмно, но никто туда не суётся.

— Угу.

— Ты чё такой злой? Только приехал, а уже на всех бесишься.

— Отъебись.

Хади замолкает. Умный. Тут многих приходится учить, что ко мне лучше не лезть. Отец научил хорошо: удары, захваты, как ломать руку, чтобы хрустнуло. Я отрабатываю на тех, кто пытается подкатить.

Мы заходим в старое крыло. Здесь воняет пылью и сыростью, коридоры длинные, лампы не горят, только свет из ободранных окон. В конце слышен шум — не разговор, не крики, а звуки возни и глухих ударов. Я останавливаюсь, Хади тоже.

— Там кто-то есть.

— Вижу.

Мы подходим ближе. В заброшенном спортзале человек восемь. Шестеро старшаков, этим лет по шестнадцать-семнадцать, и трое наших — ростом пониже, но держатся. Старшие зажали их у стены, но те не складываются. Один уже с разбитой губой, другой держится за бок, но не бежит.

Хади шепчет:

— Надо валить, пока не замели.

Я не двигаюсь. Мне становится интересно. Эти трое не сдаются, не ноют, не просят пощады. Даже когда старший замахивается, они не закрывают лица руками, а бьют в ответ. Дерьмово, но бьют.

Отец говорил, что слабые лежат и просят. Эти не просят.

— Пошли, Нокс, — тянет Хади.

Я выхожу вперёд. Мне плевать на старших, но они мешают смотреть. Ещё я хочу проверить этих троих. Если они такие же тупые, как все, то тоже получат.

— Эй, выродки, — говорю я громко. — Валите отсюда.

Старший поворачивается ко мне. У него бычья шея, тупые глаза и уверенность, что он тут главный.

— Ты чё сказал, сопляк?

Я не отвечаю. Подхожу ближе. Хади остаётся сзади, потому что он не идиот. Мне нравится, как меняется их лица, когда они видят, что я не собираюсь торговаться.

Старший замахивается, но я уже внутри его защиты. Отец учил: если бьют, иди навстречу, пространство не отдавай. Ухожу от удара, перехватываю руку и дёргаю на себя. Локоть хрустит. Парень орёт, но я уже бью его коленом в пах, потом в лицо, когда он сгибается. Я не спешу, мне нравится, как он складывается.

Остальные пятеро тупеют на секунду — этого хватает.

Первый получает удар ногой в челюсть и падает как мешок. Второму ломаю пальцы, когда он тянет руки, третий пытается ударить сбоку, я ухожу и бью по колену с разворота, и слышу, как что-то щёлкает. Четвёртый хватается за переносицу, пятый пытается убежать, но я догоняю и бью в спину просто чтобы не бегал. Я не считаю удары, не помню лиц, мне важно только, чтобы никто не встал.

Когда я останавливаюсь, старшие все лежат. Кто-то стонет, кто-то молчит. Кровь на полу, на моих руках, на форме. Я тяжело дышу, но не устал — просто внутри горячо.

Поворачиваюсь к троим.

Они смотрят на меня. Не как на чудовище, не как на психопата. В их глазах страх, но не тот, от которого бегут, а другой — будто они видят что-то знакомое.

Первый — брюнет, наглый, с разбитой губой. Он улыбается, и кровь на зубах, но он улыбается.

— Пиздец, — говорит он. — Ты их просто размазал. Давай знакомиться, я Хантер.

Он кивает на остальных.

— Это Рид, это Кейн. Мы тут, блядь, команда, а ты только что прошёл собеседование без опозданий. Тебе не кажется, что ты создан для драки? Мы такие же отбитые. Рид, например, может сутками не спать, если хочет вычислить, как кого-то наказать. А Кейн вообще монстр, просто молчит.

Рид — брюнет, чуть выше, с упрямым взглядом, не отводит глаза.

— Ты, кажется, любишь бить морды, — говорит он коротко. — А мы любим, чтобы это сходило с рук. Вместе проще.

Кейн — блондин, спокойный, почти ленивый, но я замечаю, как он смотрит на лежащих — с интересом, таким же, как у меня.

— Интересно, сколько времени они будут ползать, прежде чем кто-то придёт, — произносит он тихо. — Можно поспорить.

— Мне не нужны друзья, — говорю я.

Хантер не обижается. Его вообще трудно задеть.

— Дружище, обещаю, будет весело. Мы те ещё долбоёбы. Если любишь пускать кровь и знаешь, что фамилия многое списывает, тебе к нам. Рид добавил: «Одному в интернате скучно и невыгодно, всегда нужен кто-то, кто прикроет спину». Кейн же просто сказал: «Старших теперь никто не будет искать пару дней, если правильно закрыть вопрос. А если будут — у нас есть алиби».

Я смотрю на них. На Хантера с его улыбкой, на Рида с его осторожностью, на Кейна со спокойной жестокостью. Они не боятся меня так, как остальные. Они видят, что я опасен, и всё равно предлагают быть рядом.

— А если я кого-то убью? — спрашиваю я.

Хантер отвечает без пафоса:

— Чувак, мы друзей не осуждаем. У всех свои демоны. У нас они тоже те ещё ублюдки.

Слово «дружба» звучит тупо и слабо, но «команда» — другое. Команда может пригодиться, прикрыть спину, дать силу и разбавить скуку нормальной дракой. Я смотрю на лежащих старших, потом на этих троих.