Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

тому, как она лезет туда, куда нормальные люди не суются даже под дулом пистолета. Сейчас она сидит тихо и держит пакет с печеньем на коленях, будто эта вещь может спасти нас от всего, что бабушка вытащила на свет.

Мать хотела уйти. Эта мысль бьётся в черепе ровно, как пульс. Мать хотела забрать меня.

Пальцы сильнее сжимают руль. Машина режет мокрую дорогу, фары цепляют разметку, лес, редкие дома. Я вижу всё — скорость, поворот, расстояние до грузовика впереди, свет в боковом зеркале. Тело работает правильно, голова нет.

Отец говорил, что она предала его, что слабые женщины ищут чужие руки, когда рядом с ними мужчина сильнее их страха. Он говорил это спокойно, сидя напротив меня после тренировок, пока я глотал кровь и учился держать спину прямо. Он говорил, что мать была грязью. Я верил, потому что был маленьким, потому что на полу была кровь, потому что он стоял с катаной, а она уже не могла сказать правду.

— Ты сейчас прожжёшь дыру в лобовом, — говорит Сэйдж.

— Молчи.

— О, отлично. Он снова разговаривает как человек с нехваткой словарного запаса.

— Сэйдж, я сказал молчи.

Она шумно выдыхает. В салоне пахнет её волосами, кожей сидений и этим печеньем. Бабушка сунула пакет ей в руки так, будто передала не сладкое, а часть дома — часть нормальной жизни, которая прошла мимо меня и даже не притормозила.

— Я могу молчать. Ты ведёшь так, будто решил уехать от собственного детства.

Я резко перестраиваюсь. Сэйдж хватается за ручку двери.

— Нокс!

Вот теперь лучше: страх в голосе, злость, живая реакция. С ней так проще, чем с этим молчанием.

— Пристегнулась?

— Да.

— Тогда не кричи.

— Ты псих.

— Ты знала.

— Я знала общий диагноз. Детали всё ещё удивляют.

Я хочу сказать ей заткнуться, хочу прижать к обочине, развернуть к себе, впиться в её рот и заставить перестать смотреть на меня так, будто она видит трещины. Я ненавижу этот взгляд — в нём нет жалости, от которой проще избавиться. В её взгляде злость за меня. С этим сложнее.

Я сворачиваю к отелю, когда понимаю, что дальше ехать нельзя. Не из-за усталости, а из-за мыслей, которые становятся слишком громкими.

— Мы останавливаемся? — спрашивает она.

— Да.

— Ты спрашивать умеешь?

— Умею.

— Просто считаешь это слабостью?

Я паркуюсь у входа.

— Считаю это лишним.

Она закатывает глаза и выходит первой. Пакет с печеньем всё ещё у неё.

На ресепшене девушка узнаёт меня по фамилии не сразу — сначала смотрит на лицо, потом на карту, потом снова на лицо. У людей всегда одинаковая реакция: деньги пугают меньше, чем власть, которая стоит за ними.

— Один номер, — говорю я.

Сэйдж напрягается.

— С двумя кроватями.

— Нет.

— Да.

Девушка за стойкой замирает. Сэйдж улыбается ей.

— Один номер. Две кровати.

— Одна.

— У него травма характера. Не обращайте внимания.

Я наклоняюсь к Сэйдж.

— Ты хочешь спать одна?

Она смотрит на меня снизу вверх. В глазах злость и что-то ещё — тёплое, опасное.

— Я хочу, чтобы ты иногда слышал слово «нет» без желания кого-то прикопать.

— Я слышу.

— И?

— Не всегда считаю полезным.

Она открывает рот, потом закрывает. Девушка выдаёт ключ-карту. Номер и кровать — одни. Сэйдж видит это, когда мы заходим, и смотрит на меня с ненавистью, которую я уже почти считаю лаской.

— Ты невыносим.

— Ты устала.

— Это не ответ.

— Зато правда.

Она бросает пакет на стол и садится на край кровати. Куртка съезжает с плеча, волосы растрёпаны после дороги, на губах злость. Я знаю, как она выглядит подо мной, как дышит, когда перестаёт спорить словами и начинает спорить телом. Сейчас я не трогаю её.

Снимаю куртку, проверяю окно, замок, расстояние до пожарного выхода, камеру в коридоре. Отец говорил, что комната безопасна только тогда, когда знаешь, как из неё убить и как выйти. Он говорил много, слишком много.

— Ты сейчас весь номер глазами вскрыл, — говорит Сэйдж.

— Привычка.

— Плохая?

— Полезная.

Она молчит, потом тише:

— Что сказала тебе бабушка?

Я останавливаюсь у окна.

— Ты слышала.

— Не всё.

— Достаточно.

— Нокс.

В моём имени на её языке слишком много жизни. Она произносит его так, будто имеет право. Хуже всего то, что я ей это право дал.

— Мать хотела уйти, — говорю я. Слова выходят сухими, чужими. Сэйдж не перебивает. — Она готовила документы на развод и опеку, а мужчина, которого отец называл её любовником, был юристом.

Я смотрю на город за стеклом. Огни расплываются после дождя.

— Он убил её за попытку уйти.

— И соврал тебе.

— Да.

Это короткое слово режет сильнее, чем должно. Ложь можно использовать и управлять ею — я сам лгал, когда было нужно. Но отец лгал не врагам, а мне, пока строил из меня то, что хотел видеть.

— Он заставил меня ненавидеть её.

— Ты был ребёнком.

— Удобное оправдание.

— Это факт.

— Факты тоже удобны, когда людям нужно спать по ночам.

— А тебе что нужно?

Я поворачиваюсь к ней. Вопрос простой, но ответа нет. Раньше всё было понятно: отец был началом, правилом и голосом, который звучал даже в тишине. Наказывать слабость, не верить женщинам, владеть тем, что можешь потерять, бить первым, терпеть боль, не просить. Я жил по этому коду и считал его своим. Теперь в нём чужие пальцы на каждом слове.

— Я не знаю, — говорю я.

Сэйдж замирает. Её лицо меняется на секунду.

— Это пугает больше, чем твои угрозы.

— Боишься?

— Да.

— Хорошо.

— Нет, нихрена не хорошо. Ты стоишь посреди дешёвого номера, смотришь как маньяк в окно и впервые за всё время похож на человека, который не знает, куда деть руки. Это жутко.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они умеют многое: ломать, душить, держать нож, держать руль на скорости двести, держать её за горло так, чтобы она злилась и хотела одновременно. Что делать с правдой, они не знают.

— Он должен был умереть раньше.

— Твой отец?

— Да.

— Ты хочешь убить его?

Я смотрю ей в глаза.

— Хочу.

— А потом?

— Потом он будет