Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

её дома, глушу двигатель и смотрю на калитку. Район тихий, дороги пустые, только птицы орут где-то в кустах. Жду. Через несколько минут дверь открывается, и Сэйдж выходит на крыльцо. Она суетливо оглядывается, поправляет сумку на плече, потом замечает мою машину. Замирает на секунду, будто решается.

Идёт медленно, не глядя на меня. Подходит к пассажирской двери и просто стоит, опустив руки. Я смотрю на неё через стекло, откинувшись на сиденье. Её лицо недовольное — брови сдвинуты, губы сжаты. Пытаюсь понять, что не так. Потом доходит.

Она ждёт, чтобы я открыл ей дверь.

Закатываю глаза, выдыхая: «Девушки». Выхожу из машины, обхожу её, встаю напротив Сэйдж, упираясь руками в крышу по обе стороны от неё. Она поднимает голову, и я вижу, как подрагивают её ресницы. Пахнет от неё тем же ванильным шампунем, что и вчера в библиотеке. Наклоняюсь, и она отступает на шаг, вжимаясь спиной в дверцу.

— Не обязательно быть такой вредной, — говорю я.

Она смотрит на меня, и в её глазах уже нет той уверенности, что была минуту назад. Только лёгкое замешательство и что-то ещё, что я не могу прочитать. Она сглатывает. Я опускаю руку, открываю дверь и делаю шаг назад.

— Знаешь, людям нужны руки, чтобы ими можно было, к примеру, открывать двери.

Она молчит, садится в машину, и я возвращаюсь за руль. Завожу двигатель, выезжаю на трассу. Сэйдж смотрит в окно, делая вид, что меня не существует. В салоне тихо, только шум колёс и её дыхание.

— Говори, что на уме, — бросаю я, не поворачивая головы.

Она взрывается:

— Знаешь ли, когда девушка стоит у двери, настоящий джентльмен должен…

— Я не джентльмен, — перебиваю я.

Она снова вспыхивает, но продолжает:

— Открыть дверь. Это базовая забота. Внимание к девушке.

— Но ты же не инвалид, — отвечаю я спокойно.

Она поворачивается ко мне, встречается взглядом.

— Нет, не инвалид. Но всегда приятно, когда за тобой ухаживают. Если, конечно, мы встречаемся.

Я усмехаюсь.

— Да ты моя.

Она тут же оживает, голос становится острее:

— Твоя? В каком смысле — твоя? Только для траха или что-то большее?

Я поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза.

— Мы не пара. Наша связь иная.

Облизываю губу, чувствуя, как её взгляд скользит по моему лицу.

— А секс делает нашу связь сильнее.

Она хватает ртом воздух, скрещивает руки на груди.

— Ты чертов дьявол. Ты пиздец как меня бесишь.

— И ты пиздец как хочешь меня, — добавляю я.

Она вскидывает подбородок:

— Мы сейчас вообще не об этом.

Я пожимаю плечами и возвращаю взгляд на дорогу. Её ухо краснеет — я замечаю это краем глаза. Она злится, а сама тает. Помолчав, говорю:

— А знаешь, общаться с тобой вот так, как нормальные люди… это приятно.

— Да ладно! У тебя же есть друзья, с ними ты общаешься.

Я смотрю прямо перед собой, на белую разметку, убегающую под колёса.

— Знаешь, я не многословен. В кофейне и сейчас я сказал больше слов, чем за последние четыре года.

Она смотрит на меня, и в её глазах что-то меняется — не страх, не жалость, а что-то тёплое. Она молчит, но её пальцы перестают теребить край юбки. Она не отвечает, только отворачивается к своему окну.

Через десять минут она начинает клевать носом. Сначала просто закрывает глаза, потом голова клонится к стеклу, она вздрагивает и снова выпрямляется. Я сбавляю скорость на кочке, чтобы не разбудить. Её дыхание становится ровным, руки расслаблены на коленях.

Пока она спит, я прокручиваю в голове картинки из детства. Бабушка на кухне месит тесто, её руки в муке, и она отрывает кусочек, даёт мне попробовать. Я помню этот вкус — сладкий, тягучий, с корицей. Дедушка во дворе учит меня забивать гвозди, я промахиваюсь, он смеётся и перевязывает мне палец платком. Он не злился, никогда не злился. Отец говорил, что они слабые, что они портят меня. Но сейчас я думаю — может, они просто хотели, чтобы я был счастлив.

Машина мягко катится по асфальту, и я впервые за много лет чувствую что-то похожее на спокойствие.

Сэйдж просыпается от того, что я резко торможу. Перед капотом выбегает олень — крупный, с ветвистыми рогами, замирает на секунду и исчезает в лесу. Она вздрагивает, открывает глаза.

— Что случилось?

— Ничего. Зверь.

Она смотрит в окно, потом на меня.

— Ты мог бы сбить.

— Мог бы. Не захотел.

Она молчит, потом тихо говорит:

— Значит, не всё тебе равно.

Я не отвечаю. Мы едем дальше.

Через полчаса она просит включить музыку. Говорит, что тишина давит на уши. Я нажимаю кнопку на панели, радио ловит рок-станцию. Играет что-то старое, с гитарным риффом, который я узнаю. Сэйдж тоже узнаёт, начинает тихо напевать. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, она смущается и замолкает, но через пару секунд снова поёт. Я смотрю на дорогу, но краем глаза вижу, как она улыбается сама себе. Я не говорю ничего, но внутри что-то оттаивает.

Дорога до соседнего штата занимает почти пять часов — я еду быстрее, чем планировал, потому что хочу успеть засветло. Съезжаю на заправку, заливаю полный бак, захожу в магазин. Беру два капучино в бумажных стаканчиках и два сэндвича с курицей. Возвращаюсь в машину, протягиваю ей. Она берёт, делает глоток, морщится — слишком горький. Я молча протягиваю ей сахар, она сыплет две ложки, размешивает.

— Нормально, — говорит она и откусывает сэндвич.

Мы едим в тишине, но не напряжённой. Я смотрю на неё, на то, как она жуёт, как отпивает кофе, как вытирает крошки с губ тыльной стороной ладони. Она замечает мой взгляд, хмурится, но не отворачивается.

— Что? — спрашивает.

— Ничего.

Она не верит, но не лезет.

Через пятнадцать минут я снова завожу мотор.

Ближе к городу Сэйдж становится тише. Она смотрит в окно, потом на меня, потом снова в окно.

— Ты скучал по ним? — спрашивает осторожно.

Я сжимаю руль, не отвечая.

— Что ты им скажешь?

Молчу. Она не настаивает, но я вижу, как её пальцы теребят ремень безопасности. Тишина становится тяжёлой, но не враждебной. Просто мы оба знаем, что сейчас будет.

Мы въезжаем в небольшой городок. Дома становятся ниже, улицы уже. Я сверяюсь с листком бумаги, на котором записан адрес — единственное,