Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

Он поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то похожее на удивление.

— У меня есть ты, — говорит он.

— А о её чувствах ты подумал? Или ты как всегда думаешь только о своей чёртовой заднице?

Он молчит, и я продолжаю, чувствуя, как злость смешивается с жалостью:

— Знаешь, мне похрен, сбежишь ты или нет. Но я вижу, что тебе это нужно. Поэтому, блядь, останешься здесь и будешь вести себя как любимый внук.

— Но это не так, — перебивает он. — Я не нормальный. Что я ей скажу? «Привет, бабушка, а ты знаешь, я видел, как отец убил твою дочь, и всё, что я умею, — рвать людям глотки, и мне это нравится»?

Я беру его лицо в свои ладони, поворачиваю к себе. Его кожа горячая, щетина царапает пальцы.

— Нет, Нокс. Семья нужна для другого. Я больше чем уверена, они понимают, что ты в этом не виноват. Ты был ребёнком, которому показали эту жизнь. Если бы ты жил с ними, ты был бы другим.

— Уже поздно, — говорит он, и его голос звучит глухо, почти сдавленно.

— Никогда не поздно, — отвечаю я и касаюсь его губ своими.

Целую медленно, без спешки. Сначала он не отвечает, только задерживает дыхание, а потом его рука ложится мне на затылок, пальцы вплетаются в волосы, и он прижимает меня к себе, словно боясь, что я исчезну. В этом движении нет жёсткости, только какая-то отчаянная, почти детская просьба остаться.

В этот момент в комнату заходит бабушка с подносом, полным чашек и тарелок. Она ставит его на журнальный столик, вытирает руки о фартук и смотрит на нас с Ноксом с такой теплотой, что у меня сжимается горло.

— Боже, а как же твой дед будет рад, — говорит она. — Он в сарае, возится с инструментами. Я сейчас позову его.

Я встаю с дивана и подхожу к ней.

— Я бы хотела подышать воздухом, — говорю я тихо. — Вы не покажете, где у вас сад?

Бабушка кивает, берёт меня за руку и ведёт к задней двери.

— Там, за домом, небольшой сад. Я ухаживаю за цветами сама, так что, надеюсь, тебе понравится.

Она улыбается мне, и в её глазах благодарность за то, что я оставляю их наедине.

— Я ненадолго, — говорю я. — Думаю, вам есть о чём поговорить.

Бабушка обнимает меня — мягко, по-бабушкиному, пахнущее мукой и яблоками.

— Спасибо тебе, Сэйдж. Я так рада, что ты приехала с ним.

Я выхожу в сад, закрываю за собой дверь и прижимаюсь лбом к тёплому дереву. Здесь пахнет розами и влажной землёй, солнце греет лицо. В доме тихо — они говорят, но слов не разобрать. Я не знаю, о чём, но знаю, что это правильно. Я остаюсь здесь, вдыхая цветочный воздух, и только когда солнце начинает садиться за деревьями, слышу, как открывается дверь.

Глава 22

Сэйдж

Дом пахнет чаем, старым деревом и чем-то сладким. Пирогом или печеньем. Мозг цепляется за эти мелочи, потому что рядом сидит Нокс и выглядит так, будто его вытащили из тела, а обратно засунуть забыли.

Он сидит за столом напротив окна со ровной спиной, локтями на дереве и взглядом, ушедшим за сад. На лице ничего. У Нокса это обычное дело, но сегодня тишина давит по-другому.

Бабушка ставит на стол чайник, чашки и тарелку с печеньем. Её руки чуть дрожат, хотя она старается делать вид, что всё нормально. Будто к ней в гости каждый день приезжает внук, которого она потеряла на девятнадцать лет, и привозит с собой девушку, ставшую свидетельницей убийства. Семейный завтрак мечты.

— Чёрный или с молоком? — спрашивает она у меня.

— Чёрный, спасибо.

— С сахаром?

— Без.

Она кивает, наливает мне чай, потом смотрит на Нокса.

— А тебе?

Он моргает, будто возвращается издалека.

— Всё равно.

У бабушки на секунду сжимается рот. Она наливает ему чёрный чай и кладёт рядом ложку, хотя сахар не двигает ближе.

Я беру чашку и грею пальцы. Чай пахнет крепко и терпко. Внутри до сих пор всё трясётся после разговора, который я слышала кусками. Мать Нокса хотела уйти и забрать его. Мужчина, из-за которого его отец устроил ад, оказался юристом — не любовником из грязной сказки и не предателем, а просто человеком с документами, который мог помочь женщине выбраться.

Нокс смотрит в окно. Я смотрю на него. Бабушка садится между нами, будто пытается удержать стол от развала, кладёт ладонь на кружку, но не пьёт.

— Ваш дед скоро вернётся, — говорит она тихо. — Он с утра на рыбалке. Вы можете подождать.

Нокс сразу поднимает глаза.

— Нет.

Слово падает на стол тяжело. Бабушка вздрагивает, но не спорит. Я почти слышу, как у неё внутри ломается надежда, которую она успела собрать за эти полчаса.

— Нокс, — говорю я.

Он переводит взгляд на меня — чёрный, сухой, собранный.

— Мы уезжаем.

— Тебя никто тут не держит.

— Я знаю.

— Тогда можно сказать это как человек, а не как автоответчик.

Бабушка неожиданно тихо посмеивается и сразу прикрывает рот пальцами. Нокс смотрит на меня дольше, чем нужно. В его лице на секунду появляется что-то почти живое, потом исчезает.

— Я вернусь, — говорит он и поворачивается к бабушке. — В ближайшее время.

Она смотрит на него так, будто боится дышать слишком громко.

— Ты обещаешь?

Нокс молчит. Его пальцы сжимаются на чашке.

— Да.

У бабушки глаза блестят. Она кивает несколько раз и тянется к блюдцу, хотя там ничего не нужно поправлять.

— Хорошо. Я скажу деду. Он будет ругаться, что не успел тебя увидеть.

— Пусть ругается.

— Он умеет.

— Я тоже.

Она снова улыбается. Нокс нет. Он берёт чашку, делает один глоток и ставит обратно. Чай его, по-моему, вообще не интересует. Ему сейчас можно налить бензин — заметит только после третьего глотка.

Я отпиваю свой чай и смотрю на фотографии на стене. Женщина с мягкой улыбкой, маленький мальчик с тёмными глазами, дед рядом с машиной, бабушка моложе и с такими же руками. Дом хранит Нокса в рамках лучше, чем он сам хранит себя.

— У вас красивые фотографии, — говорю