Подонки. «Молись и проси» - Кейт Блейз

Белый дом с голубой крышей. Небольшой, ухоженный, с палисадником перед крыльцом. Я паркуюсь у тротуара, глушу двигатель. Выхожу из машины, воздух ударяет в лицо — пахнет травой и чем-то сладким, как в детстве. Сэйдж идёт за мной, я слышу её шаги по гравию.

— Я волнуюсь, — говорит она. — А ты?

Я смотрю на неё, на её лицо, на то, как она кусает губу. Её пальцы сжимают лямку сумки так, что костяшки белеют. Она кладёт руку мне на плечо — легко, почти невесомо.

— Мы справимся, — говорит она.

Я не отстраняюсь, не комментирую. Просто стою, чувствуя тепло её ладони через ткань рубашки.

— Знаешь, у меня пусто, — отвечаю я. — Ни волнения, ничего.

Это правда. Внутри тишина. Не холодная и не тёплая — просто пустая. Но с её рукой на плече пустота перестаёт быть пугающей.

Я делаю шаг к калитке, чувствуя спиной её взгляд. Оборачиваюсь:

— Идём.

Она убирает руку, поправляет юбку и идёт за мной. На крыльце я останавливаюсь, оглядываюсь. Её лицо спокойное, только губы чуть сжаты. Я поднимаю руку, чтобы позвонить в дверь.

Глава 21

Сэйдж

Дом оказался именно таким, каким я представляла себе уют после долгой дороги. Белые стены, голубая крыша, лужайка перед крыльцом подстрижена так ровно, будто её стригли линейкой. В палисаднике розы и ещё какие‑то цветы, которых я не знаю, но пахнут они сладко и спокойно.

Я перевожу взгляд на Нокса. Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи под тканью рубашки. Подхожу ближе, заглядываю ему в лицо — странное выражение, не пустое, как обычно, а какое‑то потерянное. Я не спрашиваю, потому что не знаю, с чего начать. Внутри меня крутится один вопрос за другим: почему он выбрал меня для этой поездки, а не кого‑то из своих друзей? Почему он волнуется, если сам говорит, что у него пусто? И что он вообще чувствует сейчас, глядя на этот дом? Я смотрю на его затылок и думаю: я здесь, потому что удобно? Потому что я единственная, кто не сбежал? Или потому что он действительно чувствует ко мне что-то, чего не умеет назвать?

Он делает шаг к крыльцу, я следую за ним. Кажется, я переживаю больше, чем он, хотя это не моя бабушка и не моя встреча.

Нокс нажимает на звонок. Звук разносится по дому, потом тишина, и через несколько секунд дверь открывается.

На пороге стоит невысокая полноватая женщина с седыми волосами, собранными в пучок на затылке. Её лицо в морщинах, но глаза молодые — тёмно-карие, живые, очень похожие на глаза Нокса. На ней простой клетчатый фартук поверх светлого платья, руки в муке. Она смотрит на Нокса пристально, минуту, не меньше. Я вижу, как её губы начинают дрожать, на глазах выступают слёзы, и она бросается к нему с возгласом:

— Мой мальчик!

Она пахнет мукой и яблоками — этот запах заполняет всё пространство между ними. Её руки дрожат на его спине, она прижимает его к себе, гладит по плечам, по затылку. Нокс стоит не двигаясь, его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются, он не отвечает на объятия, но и не отталкивает. Я вижу, как напряжена его шея, как подрагивает кадык.

— Мой мальчик, мой маленький мальчик, — шепчет она, уткнувшись ему в плечо. — Ты так вырос, боже, ты такой взрослый. Я так счастлива, что ты приехал.

Она отстраняется, обхватывает его лицо ладонями, рассматривает каждую черту. Нокс позволяет, стоит неподвижно, и только один мускул на его скуле дёргается.

— Ты таким красивым стал, — говорит бабушка, и голос её дрожит. — У тебя черты лица матери.

Я замечаю, как Нокс сглатывает, но не произносит ни слова. Его взгляд скользит по комнате, по стенам, по фотографиям, но ни на одной не задерживается — он смотрит сквозь них, как сквозь пустоту.

Она вдруг спохватывается, опускает руки, вытирает слёзы фартуком.

— Ой, простите, я совсем растерялась, держу вас на крыльце. Проходите, дорогой, и твоя спутница.

Нокс кивает в мою сторону.

— Сэйдж.

— Сэйдж, — повторяет бабушка, и её лицо озаряется улыбкой. — Какое красивое имя. Проходите, проходите, у меня есть горячий травяной чай и яблочный пирог. Вы, наверное, устали с дороги.

Она ведёт нас в гостевую комнату. Я оглядываюсь по сторонам — здесь тепло и уютно, пахнет деревом и сушёными травами. Стены выкрашены в кремовый цвет, на полу лежит плетёный ковёр, в углу стоит старый камин из красного кирпича, сложенный явно не вчера. Над каминной полкой висят фотографии в деревянных рамках. Я подхожу ближе и вижу молодую женщину с тёмными волосами и светлой улыбкой — мать Нокса. Та же форма лица, те же скулы, только глаза живые, без той пустоты, которую я привыкла видеть в нём. Рядом с ней мужчина в военной форме — отец, наверное. На другой фотографии тот же мужчина с ребёнком на руках. Ноксу года четыре, он смотрит в камеру серьёзно, без улыбки. Уже тогда он не улыбался. Я краем глаза смотрю на Нокса — он стоит у окна, спиной к фотографиям, и не оборачивается.

Бабушка усаживает нас на мягкий диван у камина. Я тону в подушках, а Нокс садится на самый край, выпрямив спину. Она исчезает на кухне, слышен звон посуды и её приглушённые всхлипы.

Я поворачиваюсь к Ноксу.

— Нам нужно уходить, — говорит он, глядя в пустоту перед собой.

— Что? — я не верю своим ушам. — Но мы только что приехали.

Он смотрит в сторону, на фотографии, которых избегал минуту назад.

— Я думал, будет пусто. А здесь… здесь что-то есть. И это страшнее, чем пустота. Встретиться спустя девятнадцать лет — это было ошибкой.

— Девятнадцать лет? — я присвистываю. — Вы не виделись девятнадцать лет?

Он кивает. Я смотрю на него и вдруг понимаю. Он просто не знает, какого это — иметь семью, которая тебя ждёт. Он не привык к такому вниманию, к заботе, к теплу. Для него эти объятия — чужой язык, на котором он не умеет говорить.

— Нокс, — говорю я тихо, наклоняясь к нему. — Она ждала тебя все эти годы. И если ты сейчас струсишь и сбежишь, ты лишишь себя