Гагарин - Лев Александрович Данилкин

Шутки для внутреннего пользования. Много рыбы. Много ягод. Много марксизма-ленинизма. У нас нет данных, что Гагарин жаловался кому-то на жизнь, но, конечно, он чувствовал себя лишенным много чего – света, тепла, родителей, “культуры”, личного пространства. По старшим коллегам было понятно, как он сам будет выглядеть через десять и двадцать лет соответственно; перспектива слишком очевидна: есть определенный потолок, выше которого не прыгнешь. Асом, лучшим летчиком полка он вряд ли станет – а просто тянуть офицерскую лямку, медленно и наверняка? И пусть даже, с его коммуникабельностью и склонностью поюморить, он чувствовал себя в этом коллективе замечательно – но характер у него был более моторный, чем у окружающих (“мяч-попрыгун”{19}); и он не просто “интересовался космосом”.

У Гагарина, несомненно, было “чутье форварда” – он понимал, что наступил важный момент, страна владеет космической инициативой и готовится к решающему прорыву. Почему бы не предположить, что в какой-то момент перспектива провести жизнь полярным летчиком перестает увлекать Гагарина; как и в случае с литейным делом, он осознает, что если есть шанс пересесть в поезд, идущий в другом направлении, то стоит попробовать. Он начинает писать рапорты: возьмите в летчики-испытатели, возьмите для исследований космоса, возьмите в гражданскую авиацию. Когдатошний приятель Гагарина по Саратовскому аэроклубу В. А. Калашников однажды припомнил, как летом 1960-го он встретил в Саратове Гагарина, оба были в отпуске, и тот рассказал, что, оказавшись на Севере, в какой-то момент хотел уйти работать в “Аэрофлот”: “Ему в Ленинграде предложили переучиваться на Ту–104 вторым пилотом. Собирался уже, говорит, вернувшись из отпуска, написать рапорт на демобилизацию. Но тут по возвращении…”{6}

К счастью для Гагарина – хотя сам он и не знал об этом – кое-кто уже шел ему навстречу с другой стороны радуги.

“В начале 1959 года у Келдыша состоялось совещание, на котором вопрос о полете человека в космос обсуждался уже вполне конкретно, вплоть до того, «а кому лететь?».

– Для такого дела, – сказал Королев, – лучше всего подготовлены летчики. И в первую очередь летчики реактивной истребительной авиации. Летчик-истребитель – это и есть требуемый универсал. Он летает в стратосфере на одноместном скоростном самолете. Он и пилот, и штурман, и связист, и бортинженер…

Большинство поддержало Сергея Павловича. Было решено поручить отбор кандидатов в космонавты авиационным врачам и врачебно-летным комиссиям, которые контролируют здоровье летчиков в частях ВВС”{3}.

И вот осенью 1959-го – “летчики были уже тепло одеты, в теплых куртках, шлемофонах” – в Луостари приехала группа врачей; молодых летчиков стали дергать на собеседования. Учитывалось не только состояние здоровья и росто-весовые показатели (у чересчур крупных особей шансов не было), но и уровень профподготовки, морально-политические качества и психологические особенности – коммуникабельность, вредные привычки и т. п.{5} “В конце беседы задавали в основном три вопроса. Первый – «Желаете ли Вы летать на более современных типах самолетов, на новой технике?» Как правило, на этот вопрос все летчики давали положительный ответ. Второй – «Хотели бы Вы летать на новых типах самолетов и работать летчиком-испытателем?» Большинство летчиков давали свое согласие и интересовались, когда это будет. А когда задавали третий вопрос – «Хотели бы Вы полететь на ракетах вокруг Земли?» – то по мимике лица, по взгляду сразу можно было определить, желает ли этот человек полететь или нет”{4}. “Примерно трое из десяти отказывались сразу. Отнюдь не от страха. Просто им нравилась их служба, коллектив, друзья, ясны были перспективы профессионального и служебного роста, налажен семейный быт и ломать все это из-за дела туманного, неизвестно что обещающего, они не хотели”{3}.

В итоге в Луостари выбрали троих, в том числе Гагарина и Георгия Шонина, которому тоже впоследствии удастся стать космонавтом.

Куда именно их планировали направить селекционеры, никто так и не понял; но когда они вернулись в полк из Москвы – в ожидании дальнейших распоряжений, то пришла бумага “с приказом дать им максимальный налет”{20}.

Глава 7

Мавритания

О серьезности намерений командования отобранные в первый отряд летчики могли судить по двум признакам: во-первых, их начальником стал генерал Каманин, живое божество из советского героического пантеона; во-вторых, в начале марта 1960 года их, простых лейтенантов, повели знакомиться к маршалу ВВС Вершинину. Затевалось что-то ОЧЕНЬ КРУПНОЕ – и настолько секретное, что лучше всего было просто прикусить язык и не задавать лишних вопросов: в космос так в космос, по ходу тренировок всё объяснят.

В массовом сознании предполетная подготовка космонавтов обычно ассоциируется с вращением на центрифуге; недаром даже Джеймс Бонд в одной из серий едва не гибнет внутри этого аппарата – умение справляться с космическими перегрузками считалось sine qua non[22] для джентльмена 1960-х годов. Гагарина, естественно, тоже крутили; однако по яркости негативных впечатлений моделирование перегрузок далеко уступало другим испытаниям. Два, судя по величинам информационных всплесков, главных и наиболее длительных стресса – это месячная парашютная подготовка и десятидневное пребывание в сурдокамере. Это только кажется, что раз Гагарин и так был летчиком, то несколько лишних прыжков с парашютом стали для него лишь дополнительным удовольствием.

На самом деле общеизвестно, что летчики – которым иногда приходится катапультироваться и, чтобы не терять форму, совершать раз в год тренировочные прыжки – покидают свою кабину в воздухе крайне неохотно (если вы когда-нибудь шагали из летящего самолета в дыру-колодец, наполненный звенящей пустотой, то знаете, что это обходится психике не так уж дешево). И уж конечно в тот момент, когда они соглашались стать потенциальными космонавтами, их никто не предупреждал, что придется совершить 40 сложных прыжков – в том числе затяжных, ночных и с приводнением; что будут и нераскрывшиеся основные парашюты, и чудом не совершившиеся приземления на ЛЭП, и сломанные ноги, и затенения куполов… Разумеется, однажды подписавшись на участие в парашютной программе, дальше соскочить было невозможно – не струсишь же перед товарищами. Приходилось стискивать зубы и выпрыгивать – сколько потребуется.

Крайне изматывающей, и психологически, и физиологически, – несмотря на бодрые доклады в автобиографии – была отсидка в сурдокамере. Зачем их туда законопачивали? Затем, что, если корабль выйдет на нерасчетную траекторию и не удастся затормозить его, пилоту придется летать 10–15 суток внутри, по сути, консервной банки – и надо было хоть как-то подготовить его к этой, далеко не чисто гипотетической, проблеме. Сурдокамера была не только трудным аттракционом; отделенная от внешнего мира посредством сложных механизмов и, в случае экстремальных ситуаций, трудноразблокируемая, она представляла собой еще и опасное предприятие – хотя бы потому, что вероятность погибнуть в ней, как оказалось, составляла 1 к 20.

По существу, сурдокамера была не чем иным, как психологической пыткой.

Непонятно, невероятно, с какой стати взрослый, 26-летний, уже сформировавшийся, семейный человек без принуждения позволяет истязать себя на протяжении многих месяцев, больше года. Есть