Военврач из сорок первого. Том 2. Перелом - Арсений Громов

Они пошли через Днепр в маленькой рыбачьей лодке — Корнев, Гордеев, двое гордеевских бойцов на вёслах и Нина.

Нина — потому что её Корнев не сумел оставить. Он велел ей остаться на низком берегу, при пункте, — а она отказалась, впервые за всю службу ослушалась прямого приказа, и сказала тихо и твёрдо: «Хватит расстояний, Максим Андреич. Я сказала — вместе. Туда раненым руки нужны, и мои — нужны. Я с вами». И он, поглядев в её лицо, понял, что не отговорит, и что она права — на плацдарме руки на счету, — и взял. И всю переправу казнился, что взял, и молился — не Богу, а судьбе, времени, чему угодно, — чтоб её пронесло.

Переправа эта была — десять минут, которые длились вечность. Лодка шла через освещённую ракетами воду, и вокруг вставали столбы разрывов, и свистели пули, и река несла мимо убитых и обломки лодок, и каждую секунду Корнев ждал, что вот сейчас — прямое попадание, или пуля, или лодка перевернётся в ледяную воду. Гордеев правил, бойцы гребли изо всех сил, Корнев и Нина вычерпывали воду касками и держали над водой драгоценное — перевязочное, кровь. Мина легла так близко, что лодку подбросило и окатило, и Нину едва не смыло, и Корнев успел схватить её за шинель, втянуть. Пуля щёлкнула в борт, другая пропела над головой.

Но — пронесло. То ли заговорённый и впрямь, то ли просто та слепая военная удача, что бережёт одних и губит других без всякого смысла, — лодка дошла. Ткнулась в низкий обрыв того берега, под кручу, на пятачок, и они вывалились на чужой, отбитый, простреливаемый берег Днепра — живые, мокрые, с перевязочным и кровью.

И Корнев оказался на плацдарме.

Пятачок был крохотный — несколько сот метров по фронту, прижатый к реке, вгрызшийся в прибрежный песок и глину под немецкими кручами. Горстка пехоты держала его — выбитая, окопавшаяся в воронках и наспех отрытых ячейках, под непрерывным огнём сверху, с круч. И раненых на пятачке было — полно, и медиков не было ни одного, и раненые лежали, кто где упал, без помощи, истекая, коченея, умирая в трёхстах метрах от своего берега и в миллионе вёрст от спасения.

— Я врач! — закричал Корнев, едва выбравшись на берег, тем рабочим голосом, которому подчиняются. — Раненых — ко мне, под обрыв, в мёртвую зону! Нина, разворачивай пункт под кручей, там не достаёт сверху! Носилок нет — на плащ-палатках, на шинелях тащите! Кто может ходить — сам ползи под обрыв! Я здесь, я работаю!

И весть, что на пятачок переправился врач, — настоящий врач, — пролетела по плацдарму, и для горстки прижатых к реке, истекающих людей это было всё равно что весть о подмоге, о спасении. К Корневу поползли, потащили раненых, и он, найдя мёртвую зону под обрывом, куда не доставал огонь с круч, развернул там, на песке, на шинелях, свой пункт — самый передовой из всех, что он разворачивал за войну, на отбитом клочке вражеского берега, под огнём.

И стал работать. Как работал всегда. По одному. Против всех, кого приносила эта страшная ночь.

* * *

Первого, кого Корнев вытащил на том пятачке, вынесли из самого Днепра — и он был живым укором всей этой переправе.

Совсем молодой боец, лет восемнадцати, из последнего пополнения. Его выволокли из ледяной воды свои — он не был ранен, он тонул: не умел плавать, а пошёл через реку, как все, потому что был приказ и потому что рядом шли. Лодку под ним разбило миной на середине, и он камнем пошёл ко дну в шинели и сапогах, и захлебнулся, и его, уже синего, не дышащего, вытащили на пятачок и принесли к Корневу — больше по привычке нести тяжёлых к доктору, чем с надеждой.

А Корнев — увидел, что есть ещё крохотный шанс. Утонувший недавно, в холодной воде, — холод, как ни странно, давал шанс: он замедлял умирание. И Корнев, став на колени над синим мальчишкой, стал делать то, что в этом времени почти не умели и не верили в это, а он, реаниматолог из будущего, умел как никто: он стал возвращать утонувшего. Освободил дыхательные пути, выдавил воду, и — вдох в рот, и руки на грудь, ритмично, считая, и снова вдох, и снова. Вокруг смотрели как на колдовство — что доктор делает с покойником, зачем дышит ему в рот, зачем давит на грудь мёртвому.

А мёртвый — ожил. Через минуты, показавшиеся всем вечностью, синий мальчишка дёрнулся, закашлялся, выплюнул воду, задышал — сам, со страшным хрипом, но сам. И открыл глаза. И смотрел на склонившегося над ним Корнева дикими, не понимающими глазами — он только что был на дне Днепра, во тьме, а теперь дышал.

— С того света, доктор, — выдохнул кто-то из смотревших. — Ты ж его с того света… он же утоп, синий весь был… а ты его дыханием…

— Не с того света, — сказал Корнев, отдыхиваясь. — С этого. Он недолго пробыл под водой, и вода холодная — это и спасло, замедлило. Успели. — Он растёр мальчишку, укрыл, велел греть. — Запомни, как это делается, — сказал он подошедшей Нине и санитарам, не упуская случая научить даже здесь, под огнём. — Утонувшего в холодной воде, недавнего, — можно вернуть. Освободи рот, выдави воду, дыши ему в рот и дави на грудь, ритмично, не бросай долго. Сердце может пойти снова. Это, — он посмотрел на дышащего мальчишку, — это будущее медицины. Я вам его сейчас показал. Учитесь. Будете возвращать таких — после меня. Долго после.

Мальчишка, вернувшийся со дна Днепра, выжил — и Корнев, переправляя его потом на свой берег, думал коротко: вот ведь. Целая река берёт сегодня людей сотнями, тонут, и не вытащить. А этого одного — вытащил. Вернул с самого дна. По одному, против сотен, которых забрала вода. Капля. Но в этой капле — восемнадцать лет, целая жизнь, чьё-то «после». И ради этой капли стоит и под огнём на пятачок плыть, и дышать в рот синему утопленнику на глазах у изумлённых бойцов. По одному. Всегда — по одному.

* * *

Ту ночь на плацдарме Корнев потом вспоминал как самую страшную работу за весь переломный год.

Под обрывом, в мёртвой зоне, при свете прикрытого фонаря и чужих ракет, висевших