Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

Потом он залпом выпил свою рюмку. Лицо его вытянулось, сделавшись резким.

– Алмас, – произнес он без улыбки.

Так мы и познакомились. Только я тогда не знал, что это и есть Дед, брат Хана.

– Приятного вечера, – он нагнулся к Лизе, поцеловал ее в щеку и – я заметил – что-то ей шепнул. Упруго поднялся, пошел к выходу, играя зонтиком. По пути стукнул по плечу того хмыря в красном свитере через два столика от нас:

– Какой счет, братан?

Тот хлопал глазами, будто проснулся:

– А?.. Три – один.

Оказывается, он все это время пялился в немой экран плазмы за нашей спиной.

Но Алмас не слышал его, он уже распахнул дверь на улицу.

– Ты его знаешь? – спросил я у Лизы.

Что еще глупее я мог сказать?

Мне хотелось спросить: «Чего это он тебе шептал на ухо?» Но я не знал, как это сделать, и только смотрел в окно, за которым уже ничего не было видно, в стекле отражался наш столик, профиль Лизы и зеленый абажур вдалеке. Я взял свою чашку и пил из нее, глядя в окно, и запах кофе с лимоном напомнил мне аэропорт, в ту ночь, когда мы с папой улетали «навсегда» из нашего города. Я так думал – «навсегда». Маша хотела, чтобы мама поехала с ней нас провожать. Но мама не хотела. Наш вылет был ночью, поэтому ей не пришлось придумывать других причин. Рейс задержали, и мы с папой пошли в буфет на втором этаже аэровокзала, взяли кофе и вот так же смотрели в толстое оконное стекло, за которым была ночь и ничего не видно. Так – точки, огоньки на летном поле. И я подумал, что если вот сейчас, допустим, мы с папой потеряемся, как-нибудь разминемся, то я останусь совсем один. И он тоже.

– Будешь мой бутерброд? – спросил он.

– А ты?

– Бери, – сказал он.

– Давай пополам.

Мы съели этот бутерброд пополам. И я подумал, что у нас все еще наладится. Мы же вдвоем.

* * *

И сейчас, сидя напротив Анны Павловны в этой покрашенной зеленым до середины стены комнате, я почувствовал себя таким одиноким – как никогда раньше.

– В конце февраля примерно, числа не помню, – сказал я.

* * *

– Два баллона «Жигулевского», – сказал Баллон. Собственно, за это он и получил свое прозвище, а не за фамилию Балашов.

– Ты уже по два берешь? – спросил я.

Мы стояли в небольшом, тесном магазинчике. Противно пахло сушеной рыбой. Холодильник дребезжал. Из портативного телевизора через каждую фразу ржали.

– Второй – бате, – ответил Баллон, – скоро 23 февраля!

Я раньше никогда не был у него в гостях, а сегодня Баллон попросил меня зайти по делу.

– А маме? – спросил я. Скорее в шутку.

– Мама не пьет пива, боится располнеть.

– Какое у тебя дело-то? – Мы шли через двор, по глубокой, протоптанной в снегу дорожке.

– Дело важное. Только тебе под силу.

Баллон слишком простодушен для иронии. Он всегда говорит всерьез.

– Я говорил о тебе со своими предками. Они очень высокого о тебе мнения.

– Почему? – спросил я.

– Потому что ты всегда говоришь правду.

Все это начинало меня тревожить:

– Ну?

Тропинка в снегу была узкая, и мы шли друг за другом.

Баллон шел первым. Он остановился и повернулся ко мне.

– Ты должен убедить моих родителей бросить пить.

Такой большой, румяный, краснощекий. И такой дурак.

– Зачем? – спросил я.

– Ну жалко мне их. Пропадут они.

– Подожди. У вас ведь была такая дружная семья. Ты ждешь реинкарнации или метемпсихоза…

– Мои предки не верят в реинкарнации, они еще при коммунизме учились. А Грек говорил, что «воздастся вам по вере вашей». Значит, у моих не получится. Им сейчас жить надо в этой жизни, а не пить.

– Ты с ума сошел!

Я повернулся, но Баллон схватил меня за локоть.

– Кроме тебя, надеяться не на кого. Проси что хочешь.

– Да как же я смогу?

– Просто скажи правду, что пить вредно. Им. Они тебе поверят, я им говорил, что ты не врешь никогда.

– А то они без меня этого не знают!

– А ты их убеди!

– Ну а зачем ты пиво тогда взял?!

– Без пива батя говорить на отвлеченные темы не станет.

Мы вошли в подъезд с расписанными стенами и поднялись на второй этаж.

– Ты должен понимать, что это бессмысленно, – предупредил я.

– Ты просто попробуй. Подержи-ка, – сказал он и отдал мне бутылки, а сам полез в карман за ключом.

Получилось так, что я вошел с этими двумя огромными пузырями в руках. В коридоре было темно, со свету, со снега, и я налетел на что-то. Звякнул велосипедный звонок. Из комнаты доносилось тонкое металлическое постукивание, будто кто-то вяжет на спицах, но очень торопливо.

– Шайба! Овечкин забивает! – донесся мужской возглас.

– Овечкин играет за меня! – перечил ему женский.

– За тебя же Малкин играл.

Мы появились на пороге комнаты, когда батя Баллона как раз замахивал рюмку.

Он сидел в красной рубашке и подтяжках на покатых плечах.

Мама Баллона, блондинка, вернее, слегка рыжая, хотя, вернее, блондинка, просто солнце так падало из окна, короче, лучи заходящего солнца позолотили ее волосы; сидела по другую сторону журнального столика, на котором был установлен детский настольный хоккей с вырезанными из жести, плоскими игроками в синей и красной форме. Я не сразу обратил внимание, что на каждом игроке была наклеена бумажка с мелко подписанной фамилией: Овечкин, Малкин, Варламов, Орлов, Бурмистров. Суть игры, как я понял, сводилась к следующему: кто забивал шайбу в ворота противника, тот и выпивал рюмку. Родители Баллона разбирались в настольных играх. У них были еще шашки, домино, лото и какая-то самодельная игра вроде монополии. Это уже потом они все мне показали. Когда Снежана Сергеевна обернулась ко мне, я сразу понял, что уже видел ее где-то. Вернее, она была очень похожа – только на кого, я не мог вспомнить. Папа Баллона, Эдуард Иванович, поднялся мне навстречу, крепко пожал руку, спросил, играю ли я в настольный хоккей. Я сказал, что играл когда-то в детстве, но бросил. Тогда он спросил, чем я увлекаюсь сейчас. Я ответил, что баскетболом.

– А из настольных игр? – спросил он.

Я задумался.

– Ну что ты набросился на молодого человека? – ласково укоряла его Снежана Сергеевна.

Я вспомнил, что видел ее в кино. Точно! Точнее, что она похожа на актрису. У меня так и вертелось в голове, но я не мог вспомнить.

Все ведь началось с глупости. Я