Тайная ересь Иеронима Босха - Линда Харрис

символов показывает, что странник не прочь выпить. Одно из самых очевидных тому подтверждений — это синица над его головой. По мнению Бакса, синица — символ опьянения и слабой воли. На синицу охотится хищная сова, и вряд ли жертве удастся спастись. Кроме того, в гностицизме и манихействе состояние опьянения служило метафорой духовного забытья. В одном из манихейских текстов IX века, найденных в Турфанском оазисе в 1902 — 1907 годах, это состояние описывается так:

Моя душа, самое прекрасное, что у меня есть...

Куда ты удалилась?

Вернись, прекрасная душа,

Пробудись от хмельного сна,

Очнись от забытья, в которое ты впала...

Спаситель в поэме «Песнь о жемчужине» сопротивляется опьянению, но даже Ему трудно находиться в борделе длительное время. В конце концов и Он вкушает «отравленные» яства мира сего и впадает в сон. Он вскоре проснется, однако душа, или жемчужина, ради спасения которой Он пришел, более беспомощна и податлива соблазнам, как и странник у Босха. Душа, попадая в материальный мир, оказывается больше, чем дух, связанной с физическим телом.

В гностической и манихейской литературе физическое тело, в которое заключена душа, часто называют нечистым В картине Босха рваная и грязная одежда странника означает греховность его тела. Перевязанная левая нога также является в катаризме важным символом. Рана на ноге, как мы отмечали в главе 1, показывает, что человек грешен, а перевязанная левая нога говорит о грехе сладострастия. Однако образ странника не принадлежит миру зла. Босх в своих произведениях для обозначения абсолютного зла использует изображения открытой гноящейся раны, как на ногах адского белого монстра в алтарном триптихе «Сад земных наслаждений» или «папы римского» в центральной части триптиха «Поклонение волхвов». В душе слушателя есть и добро и зло, о чем художник говорит посредством контрастного черно-белого оперения двух сорок. Одна из них сидит в клетке рядом с дверью гостиницы, другая — на изгороди перед странником.

Слушатели в картинах Босха — это седые мужчины, странствия которых в материальном мире подходят к концу. Странник в картине «Блудный сын» подходит к изгороди с сорокой, а пилигрим в триптихе «Воз сена» приближается к мосту. Они оба готовы перейти в другой мир и освободиться от бренного тела. В триптихе «Воз сена» рядом с мостом у края берега мы видим обглоданные кости, на которые слетаются черные птицы (демонические души). Таким образом художник подчеркивает, что земная жизнь не есть жизнь истинная. В духовном плане материальный мир — сфера смерти, населенная демонами. Длинные посохи в руках странников, возможно, тоже означают бренность земной жизни, через которую они проходят.

К концу физической жизни соблазны становятся для слушателей особенно опасны. Если странники умрут в состоянии духовного «опьянения», не освободившись от телесных желаний, то привязанность к материи заставит их души принять новые воплощения. В обеих композициях символами несчастных душ, поддавшихся соблазнам, являются птицы в клетках: над дверью в бордель в «Блудном сыне» и над головой волынщика, играющего для любовников, в триптихе «Воз сена».

Веретено в шляпе слушателя («Блудный сын») — традиционный символ переплетения нитей жизни. Страннику осталось пройти совсем немного до кромки берега, и, как отмечает Вертайм Айме, это знак того, что ему недолго осталось жить земле. С другой стороны, по мнению Стайна Шнайдера, веретено — символ чередующихся рождений и смертей в колесе реинкарнаций. Возможно, у Босха веретено отражает обе идеи. Во всяком случае, изображение виселицы на холме, наряду с веретеном, говорит зрителю, что странника ждет духовная смерть, если его привязанность к земным утехам приведет к новому рождению в материальном мире. В триптихе «Воз сена» о такой же опасности предупреждает трещина в мосту, к которому подходит странник. Об этом же говорят и каменные столбы ворот в картине «Блудный сын». При внимательном рассмотрении видно, что один из них покрыт трещинами, в то время как второй цел и стоит твердо. Страннику предстоит сделать выбор между спасением в Царстве света и новым рождением в аду, которым катары считали землю.

Слушателей окружают соблазны мира Сатаны. Кроме того, как и все катары, они подвергаются преследованиям. В обеих работах художник изобразил бросающихся на странников злых собак в ошейниках с шипами, таких же как воротник доминиканца на картине «Увенчание терновым венцом». Дикие псы — синоним инквизиторов, истребляющих катаров во время их земного пути. В левой части триптиха «Воз сена» разбойники привязывают к дереву несчастного кроткого человека. Этот сюжет имеет аналогию в правой части алтарного триптиха «Искушение святого Антония» (см. главу 6). Здесь мы видим бедного еретика-катара, схваченного демонического вида священниками. Жизнь слушателя полна тревог и опасностей. Неудивительно, что Босх изображает странников в пути длинною в жизнь такими одинокими и печальными.

8. Брак души и духа

Духовный брак

Как мы уже говорили, обычный слушатель мог получить духовное крещение только перед смертью, в то время как менее грешный будущий священник мог быть крещен во время его или ее жизни. Катарское крещение Святым Духом приносило освобождение от притяжения земли и помогало достигать духовной цельности, очищая инициированную душу и воссоединяя ее с духом, оставшимся в Царстве света после падения души. Воссоединение души и духа катары и их предшественники называли «духовной свадьбой». Судя по протоколам инквизиции, неофита, проходящего инициацию, обычно называли «невеста», что также встречается в манихейских коптских псалмах и в апокрифических «Деяниях Фомы», где описывается, как душа объединяется с духом во время свадебной церемонии. И в мессалианской традиции о крещении говорится как о браке души («земной невесты») и духа («небесного жениха»).

Некоторые из символов в картине «Брак в Кане Галилейской» (цв. ил. 60) мы уже рассмотрели в главе 2. Более глубокие пласты босховской символики раскрываются только при изучении композиции как описания катарского «духовного брака». Глубокий анализ символов раскрывает контраст между ересью и греховностью мира Сатаны и духовностью подлинного религиозного ритуала. С правой стороны свадебного стола изображены шесть истинных участников обряда, начиная с молодого человека, равнодушного к бесовским нашептываниям. Их фигуры статичны, они погружены в собственный внутренний мир и будто не участвуют в торжественном застолье, не замечая окружающей их мирской суеты.

Художник связывает их только с одной фигурой маленького человека, стоящего спиной зрителю. Его роль в церемонии, очевидно, очень важна. Он стоит напротив невесты с чашей в правой руке. Его левая рука поднята в церемониальном приветствии. На нем парчовая одежда,