Неординарные преступники и преступления. Книга 5 - Алексей Ракитин

бессмысленность подозрений, связанных с возможным в будущем браком между ней и Адольфом Лютгертом. Она убедительно показала, что такой брак был совершенно невозможен и не рассматривался ею ни при каких условиях. При этом она обосновывала отсутствие всякого интереса к Лютгерту как раз тем, что тот третировал жену и вообще вёл себя как не подобает джентльмену. То есть формально она ругала Адольфа, но объективно выбранная ею тактика поведения работала ему на пользу.

Что и говорить, ловкая женщина! Кристина Фелдт полностью лишила официальную версию мотива. Если угодно — безоговорочно… И это стало серьёзной проблемой для прокурора Динана, что и станет ясно из последующего хода событий.

Тем не менее сторона обвинения демонстрировала бодрость духа и всем своим видом показывала, что дела идут как надо! В те же дни — то есть, 6–7 сентября — в суде племянницами Луизы Лютгерт были опознаны кольца, найденные в среднем из чанов, и, кроме того, ряд свидетелей рассказал суду о том, что пропавшая женщина была замечена вечером 1 мая выходящей из дома.

Казались не лишёнными интереса показания Джона П. Кларка (John P. Clarke), продавца химико-фармацевтической компании «Lord, Owen & Co», рассказавшего суду о приобретении 12 марта 1897 года Адольфом Лютгертом 375 фунтов (170 кг) каустической соды и 50 фунтов (22,7 кг) мышьяка. Кларк знал, что Лютгерт занимается производством продуктов, и особо предупредил об опасности попадания мышьяка в пищу. В ответ на это покупатель заверил Кларка о своей осведомлённости в данном вопросе и заверил, что приобретение данных весьма опасных соединений не имеет отношения к изготовлению продуктов питания. Поясняя, Лютгерт добавил, что разрабатывает новый рецепт мыла, и каустическая сода и мышьяк нужны ему для производства нескольких пробных партий с различающейся рецептурой. Во время дачи показаний в суде Кларк заявил, что, по его мнению, купленные Лютгертом химикаты при производстве мыла не нужны вовсе и покупку эту «колбасный король» делал вовсе не для мыловарения. Вот только не пожелал сознаться в этом.

Во время допроса этого свидетеля прокурор Динан сделал особый упор на приобретении подсудимым мышьяка. Однако, говоря объективно, невозможно было понять, что именно должны были подумать на сей счёт присяжные, ведь в своём обвинительном заключении окружная прокуратура напирала на наличие неких подозрительных следов, якобы похожих на кровавые, в помещениях фабричной конторы. Более того, был даже представлен свидетель, якобы слышавший женский крик, исходивший из главного фабричного корпуса на Диверси. Из чего следовало, что именно там по мнению обвинения и произошло жестокое нападение на Луизу Лютгерт! Однако для подобного нападения мышьяк был вовсе не нужен… Кроме того, приобретение столь крупной партии яда — а 22,7 кг мышьяка могли гарантированно убить более 65 тыс. человек! — с точки зрения подготовки преступления представлялось делом совершенно бессмысленным. Неужели рачительный хозяин и крайне экономный глава семейства надумал поменять свои привычки? Следовало учитывать и другой весьма важный нюанс — покупка столь огромного объёма опаснейшего яда, несомненно, запечатлелась бы в памяти многочисленных свидетелей (продавцов, грузчиков, работников склада и тому подобное), а ведь для любого отравителя скрытое приобретение яда является первейшим залогом успеха задуманного отравления!

Покупка крупной партии мышьяка могла иметь — и, судя по всему, имела! — самое невинное объяснение. Мышьяк в те времена являлся активным компонентом потравы для крыс и мышей. Понятно, что крупное колбасное производство нуждалось в постоянной и притом эффективной защите от крыс. Опытные бизнесмены не полагались на готовую потраву, которая зачастую оказывалась малоэффективной, а предпочитали готовить таковую самостоятельно, порой по уникальным рецептам. Такая потрава имела вид пасты и готовилась из паштета, имеющего очень привлекательный для грызунов запах и вкус. Говоря объективно, в реалиях того времени ничего криминального и даже подозрительного в том, что владелец колбасного производства надумал приобрести большую партию мышьяка, не было.

В общем, прокурор Динан с этим мышьяком явно напортачил и принялся наводить тень на плетень там, где делать этого вовсе не следовало.

Очень интересным оказался допрос Николаса Фейбера (Nicolaus Faber), которому окружной прокурор явно отводил весьма немалое внимание. Этот свидетель рассказал, что вечером 1 мая отправился на запланированную встречу и, проходя мимо колбасной фабрики Адольфа Лютгерта, увидел на территории предприятия подсудимого и его жену. На плане фабрики он указал место, где якобы проходила мирно разговаривавшая пара [они находились в глубине двора возле бойни]. Свидетель не знал точного времени встречи, но по его расчёту он видел мужчину и женщину примерно в 23 часа. Ночь была тихой, и Фейбер различал голоса мирно беседовавшей пары, но содержание услышанного передать не смог, поскольку беседа велась на «нижнегерманском диалекте». Отвечая на наводящие вопросы прокурора Динана, допрашиваемый описал одежду женщины — та была в летнем платье без шляпки — но вот об одежде мужчины ничего сказать не смог, поскольку не обратил на него особенного внимания.

После этих слов Лютгерт подскочил со своего места и бросился к Фейберу, явно намереваясь пустить в ход кулаки. Дело могло закончиться весьма плачевно для подсудимого — подобная выходка квалифицировалась как неуважение к суду и могла закончиться удалением из зала до конца процесса и весьма значительным штрафом. Сие следовало признать весьма вероятным при том отношении к Лютгерту, которое демонстрировал Татхилл. До рукоприкладства дело, однако, не дошло. Адвокат Винсент с неожиданным для его тучной комплекции проворством вскочил следом и буквально повис на своём подзащитном, не позволяя тому сделать и шага.

Всё произошло очень быстро — ни судебные маршалы, ни сам судья отреагировать не успели. Адвокат силой втолкнул Лютгерта в его кресло и что-то яростно зашипел ему на ухо… Что именно вызвало необъяснимый прилив бешенства подсудимого, осталось непонятным — Винсент никогда не пытался разъяснить этот эпизод, как, впрочем, и сам Лютгерт. Последний в ходе процесса слышал много неприятных для себя откровений — чего только стоят показания Бялка, Одоровски и многих чинов полиции! — но ни до, ни после 7 сентября Лютгерт подобной вспышки гнева не демонстрировал.

По мнению автора, в тот день в суде произошло весьма примечательное событие, которое непременно должно быть объяснено любой версией, пытающейся непредвзято объяснить скрытую подоплёку «дела Лютгерта». В своём месте автор предложит своё объяснение странной вспышке гнева подсудимого, пока же просто необходимо зафиксировать внимание читателя на данном инциденте.

Во время перекрёстного допроса адвокат Винсент осведомился у свидетеля, на каком расстоянии тот находился от увиденной пары — оказалось, что речь шла о нескольких десятках метров — и уточнил: как же тот сумел увидеть и опознать в позднее время людей, которых видел через ограду и к которым не подходил близко? Тем более что люди эти находились в глубокой тени высокого здания… Фейбер бодро заверил адвоката, что