Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

ереси: в ее словах о том, что ее откровения (как они утверждали) происходят от Бога, в ее непотребном мужском одеянии, в ее военных кампаниях»[690]. Интересно отметить, что сдержанность, с которой де Каньи излагал ставшие ему известными подробности процесса 1431 г., была расценена многими историками как враждебное отношение к Жанне д’Арк. Ссылок на его хронику старались избегать, несмотря на то что она стала практически первым текстом, подробнейшим образом излагающим историю французской героини[691]. В действительности, на мой взгляд, кажущаяся сухость автора была связана лишь с тем, что он цитировал официальную версию событий: его близость к дому Алансонов изначально предполагала доброжелательное отношение к Деве, что подтверждается основным текстом его сочинения, в котором все значимые события военных операций, предпринятых девушкой, все ее собственные поступки и слова расценивались не иначе как чудеса (merveilles, faits miraculeux)[692]. Таким образом, отношение де Каньи к процессу 1431 г. следовало расценивать как сугубо негативное, что, тем не менее не помешало ему предельно точно передать его суть и основные выводы.

Подобной точности мы не найдем, однако, ни в одном ином отклике, появившемся в 1430–1440 гг. Французские авторы (например, Жан Шартье или секретарь Ла-рошельской ратуши[693]) вовсе обошли данный вопрос молчанием, кратко упомянув лишь о том, что девушка была сожжена в Руане. Нормандский историк Робер Блондель, писавший в период 1450–1456 гг., предпочел закончить повествование о деяниях Девы эпизодом коронации Карла VII в Реймсе[694]. Включившие в текст своих сочинений официальное письмо Генриха VI герцогу Бургундскому хронисты Эберхард Виндеке и Ангерран де Монстреле тем не менее никак не прокомментировали этот документ[695]. Даже пробургундски настроенный Парижский горожанин, несмотря на прекрасную осведомленность о списке обвинений, выдвинутых против Жанны, не стал приводить в своем «Дневнике…» формулировку окончательного приговора[696]. Так же поступил и автор «Хроники францисканцев», имевший сходные политические симпатии и знавший немало подробностей о следствии в Руане, но ограничившийся лишь упоминанием о казни девушки на костре[697].

Замалчивание результатов процесса 1431 г. в целом ряде источников 30–40-х гг. XV в. не означало, однако, что современники событий в принципе не давали ему никаких оценок. Напротив, личность Жанны д’Арк, как мне представляется, вызывала у многих из них живейший интерес даже после смерти девушки, хотя интерпретировали они ее действия по-своему. В их откликах, шедших вразрез с позицией официальных церковных и светских властей, обвиняемая по-прежнему представала ведьмой, а не еретичкой. Так, анонимный английский автор, чья хроника была создана около 1432 г., именовал Жанну «лживой ведьмой» (a false witche), которую французы почитали как провидицу и даже как «достойную богиню» (a worthy goddesse)[698]. Анонимный автор нормандской хроники, датирующейся 1439 г., сообщал, что противники видели в ней колдунью, чьи победы были добыты при помощи заговоров, магических танцев и иных запретных практик (par enchantemens, caraulx ou autrement)[699]. На использование девушкой магических, с точки зрения англичан, амулетов (в частности, кольца) указывал и Уолтер Боуэр, продолжатель «Шотландской хроники» Джона Фордана[700]. Впрочем, даже авторы, хорошо знакомые с подробностями процесса 1431 г., также видели в Жанне д’Арк ведьму.

Именно так рассматривал ее, к примеру, Парижский горожанин, отмечавший ее противодействие судьям на процессе, характерное для «той, что одержима дьяволом»[701]. Влиянию Нечистого автор приписывал и отъезд Жанны из отчего дома[702], что неминуемо, с точки зрения людей Средневековья, вело к превращению любой девушки или женщины в проститутку, а впоследствии и в ведьму. Свв. Михаила, Екатерину и Маргариту, якобы являвшихся к его героине и помогавших ей советами, Парижский горожанин рассматривал как демонов, вслед за которыми, по его мнению, Жанну посещал и сам дьявол, «который ужасно боялся выпустить ее из своей власти»[703]. Наконец, он приписывал ей связь с сектой других «ведьм»: Екатерины из Ла-рошели, Пьеронн Ла Бретонн, казненной в сентябре 1430 г., и ее неназванной «сообщницы»[704]. Этой группой, по мнению автора, руководил уже упоминавшийся выше брат Ришар, имевший репутацию колдуна[705]. Любопытно отметить, что мысль о пребывании Девы в ведовской секте нашла отражение и в «Муравейнике» Иоганна Нидера, который также отмечал ее связь с «двумя женщинами, схваченными в Париже» и признанными одержимыми дьяволом (maligni spiritus)[706]. Такие подробности немецкий демонолог, вне всякого сомнения, мог узнать в ходе Базельского собора (1431–1449), куда в составе французской делегации прибыли многие из судей Жанны: Нидер сам указал, что его информатором в данном случае являлся Николя Лами, лиценциат теологии, не участвовавший в процессе 1431 г., но бывший в 1429 г. ректором Парижского университета[707].

От участников собора черпал сведения для своего «Защитника дам» и Мартен Ле Франк. Тем не менее его интерпретация официального приговора, вынесенного Жанне д’Арк, весьма отличалась от общепринятой, а потому заслуживает особого внимания. Ле Франк полагал, что англичане осудили девушку за занятия некромантией (l’art nigromantique) – одной из разновидностей колдовства, хорошо известной в XV в., суть которой заключалась в вызове демонов, способных указать местонахождение кладов[708]. Сложность, однако, заключалась в том, что некромантия, с точки зрения всех без исключения средневековых авторов, всегда была уделом исключительно мужчин, на долю женщин оставались обычные магические практики. В рамках этой традиции рассматривал некромантию и Мартен Ле Франк: вспоминая о процессе над одним из соратников Жанны, Жилем ле Ре, состоявшемся в 1440 г.,[709] он отмечал, что тот, заключив ради богатства и славы договор с дьяволом, уподобился ученым мужам из Толедо, где процветало изучение алхимии и некромантии[710]. Он пояснял, что Нечистому всегда было проще соблазнить своими посулами образованных мужчин, а не неграмотных женщин[711], которым приходилось довольствоваться «порочным колдовством» (arts et sorceryes perverses): детоубийством, антропофагией, насыланием порчи и болезней[712]. Таким образом, некромантия и занятия «добрых ведьм» (bonnes sorcieres) различались, с точки зрения автора, как по половому, так и по культурному признаку самым радикальным образом. В подобном контексте указание на обвинение в некромантии, якобы выдвинутое в Руане против Жанны д’Арк, должно было, как кажется, поставить результаты данного процесса под сомнение. Мартен Ле Франк, располагая точной информацией об обстоятельствах дела, интерпретировал ее по-своему, высказав (причем в весьма остроумной форме) собственное мнение о происшедшем.

Парадоксальное на первый взгляд несоответствие приведенных выше откликов официальному приговору, вынесенному в Руане, можно, на мой взгляд, объяснить не только тем обстоятельством, что для многих людей XV в., не знакомых с теоретическими построениями парижских теологов, колдовство и ересь были и оставались разными по сути преступлениями. Не менее важным оказывалось и понимание отношений, которые, в представлении современников, складывались между